Педагогика — голимая профессия, удел неудачников, избравших педагогические ВУЗы за то, что там не нужно сдавать математику. Она собирает в себе:
— несостоявшихся артистов – клоунов, не нашедших лучшей публики, чем безответные детишки, которым можно впаривать любое «искусство». А еще
— сумасшедших фанатиков, уверовавших в миссию улучшить человечество и в свою способность научить чему-либо других приматов. Это же додуматься нужно: поверить в возможность научить чему-либо человекообразных тварей?! Причем не взрослых – детёнышей, которые и учиться-то не хотят, не умеют и не любят. В принципе не любят. Органически! Ненавидят они учиться. Ведь учиться – это изменяться. А зачем? К чему менять себя, которое и так само совершенство. Согласно мнению родителей. И, особенно, дедушек и бабушек.
Дети не хотят быть такими, какими пытаются сделать их взрослые. По простой причине: им это не нужно. Этого не требует их природа, которая с глубокой древности устроена так, что если детёныш обеспечен едой, кровом, безопасностью, то ему больше ничего не нужно.
Какие бы мотивации не навыдумывали ему предки. Ребёнок живёт здесь и сейчас. И если ему комфортно, если спокойно, сытно и ничто и никто не угрожает, ему невозможно вообразить и поверить в сказки взрослых будто когда-нибудь настанут времена, когда ему понадобится самому уметь защищаться, добывать себе пищу, кров, еду и одежду, а тем более, что у него самого появятся свои детёныши, которые будут нуждаться в его защите и опеке. И сколько бы взрослые ни убеждали несмышленыша, сколько бы ни доказывали на самых убедительных примерах, что такие времена непременно наступят и к ним нужно быть готовым и вооруженным, чтобы встретить их достойно, ему в это не поверить. Не сможет он по-взрослому всерьез отнестись к своему будущему и выйти хотя бы в воображении за пределы своего сегодня.
Любой трезвый и непредвзятый взгляд на педагогику обнаружит в ней насилие и принуждение, как главные и сущностные процессы. Поэтому школа всегда была, есть и будет филиалом тюрьмы. Потому что
детская психика управляется не разумными мотивациями и ориентирована не на интеллектуальный интерес, не на понимание необходимости учиться, а на интерес сенсорный и эмоциональный. Если ребёнка не привлекает предмет, которому его хотят научить взрослые, если ему он не интересен, если взрослая наука не выступает в качестве выпуклого, яркого объекта, который приковывает к себе внимание, пленяет воображение, научить его этому невозможно.
Однако учить приходится. Ведь зачем-то же сотворили взрослые школу?
— Для детей? Неужели?
— А понимали взрослые, когда творили свою школу, природу детства?
— Или наивно полагали, что дети по своему уму – это те же взрослые, только еще маленькие размерами тела и поэтому их, ежели не захотят учиться вопреки всем разумным мотивациям, и можно, и нужно принудить учиться. Из-под палки. Угрозами и казнями. Хотя и специальными. Ведь дети же все-таки.
Неужели все это напрасно?
Неужели задача педагога если не заставить, то хотя бы обмануть детскую природу: увлечь ребёнка, сообщив сенсорно скучным академическим абстракциям учебников живой, чувственно достоверный интерес?
Неужели те, кто сумеют обмануть детеныша в самом деле волшебники? Учителя (с большой буквы «У»)? Профессионалы?
Тогда те, кто не сумеет — тюремщики и палачи, умучивающие детскую душу в школьных застенках, лишая детства и превращая первые 10- 12 лет школьного бытия в каторгу, где
— пытают долгим бессмысленным безделием,
— унижают непониманием,
— развращают хроническим страхом плохих оценок,
— оскорблениями за нерадивость и лень,
— разрушают позитивную самооценку, лишая веры в себя?
«Педагогическое насилие».
В застенках школьной педагогики царит педагогическое насилие. Еще дошкольников взрослые приучают к мысли, что впереди ждет тюрьма. То есть – школа. И это неминуемо: пройти через неё ребёнок обязан прежде, чем стать взрослым. Такова судьба. «И мы учились в школе», — говорят взрослые, — «и ты будешь учиться, и никуда тебе не деться, потому что это не наша прихоть и не наш выбор. Так хочет государство. Так оно требует. Так оно заботится, о тебе: чтобы ты вышел из школы обученный, воспитанный, чтобы был полезным членом общества».
Хотя, на самом деле, государство заботится не о пользе ребёнка, а о пользе людей, которым оно служит и которым нужно приучить малыша быть покорным. С самого детства. Чтобы превратить зверёныша, живущего инстинктами и по собственному произволу, в послушную человекообразную тварь, покорную параграфам государственных законов и установлений.
Педагогическое насилие бывает двух типов: грубое, жесткое – хамское или деликатное, вежливое, мягкое – незаметное.
Хамское педагогическая насилие – это когда уже с порога школы предупреждают: тут режимное заведение и вести себя здесь нужно согласно прописанным законам и уставам:
— одеваться в форменную робу,
— демонстрировать знаки уважения к палачам и тюремщикам (учителям и воспитателям),
— пересказывать чужие мысли — непонятные и бесполезные.
И при этом постоянно внушают: «ты должен», «ты обязан», «тебе положено». Школа погружает ребёнка в атмосферу тотальной и хронической угрозы пыток и казней: если он что-либо не понял, если не сделал домашнего задания, если не написал контрольную, если не сдал экзамен, если баловался на перемене… Потому что все эти огрехи – его и только его вина. И больше ничья. Согласно законам педагогической тюрьмы, ребёнок абсолютно бесправен перед учителем и по умолчанию виновен во всем, что происходит в школе. А его учителя абсолютно полноправны во всём, что касается ребёнка. Только разве что бить они его уже не могут – физически. Хотя раньше били. И теперь еще кое-где некоторые умудряются. Хотя большинство догадалось: не обязательно бить линейкой, кнутом, или розгами… Можно отстегать или даже убить одним только словом. Можно так организовать отношения между проблемным ребёнком и его одноклассниками, что уж лучше бы палкой… Бывают мастера бескровных пыток. И именно они делают карьеры в образовании.
Старики сказывают, что некогда в школьных застенках обитало деликатное мягкое педагогическое насилие. Не знаю, живы ли его мастера сегодня, но лет 30 назад они еще были. Я это точно знаю. Сам учился у таких. И работал с такими, у которых ребёнок не ощущает, что его к чему-то принуждают, что заставляют что-либо сделать вопреки его воле. Когда ребёнок, повинуясь учителю, как бы и не повинуется вовсе, а действует по своему хотению, из интереса и к личности учителя, и к предмету, который тот несет с собой и в себе и делится с ребенком, как самым драгоценным сокровищем.
Но как бы симпатично ни выглядело деликатное педагогическое насилие, это не меняет его принудительной природы. Потому что на самом деле всё то, чему, к примеру, я учил своих учеников, в тот момент им было не нужно. И потому приходилось выворачивать наизнанку мозг, размышляя: как еще можно было бы изложить, разъяснить, показать тот или иной момент моего предмета, чтобы было интересно и охотно в нем разбираться, чтобы не нужно было заставлять учиться, чтобы не грозить двойками, контрольными работами, экзаменационными испытаниями и прочими «казнями египетскими». Чтобы учиться с удовольствием. Чтобы читать не из-под палки. Чтобы не механически запоминать содержание «букварей», а думать, размышлять, искать аргументы, спорить, формировать свою точку зрения, как можно более непохожую, а хоть бы и на учительскую. А хоть бы и на из учебника. Лишь бы аргументированную.
Истоки педагогического насилия.
Что такого ужасного в хамском педагогическом насилии, безраздельно овладевшем всей системой казенного (а другого нет) просвещения?
Бессознательное ощущение вины, превентивная всепоглощающая виновность, пронизывающая и подавляющая всю ментальность ученика, весь его дух. Это бессознательное ощущение вины сопровождает ребёнка на протяжении всей школьной жизни. Вся его школьная история пропитана ощущением неизбывной, неизбежной, безжалостной, потенциальной виновности. Он виновен и в том,
— что не выучены уроки,
— что не поняты слова учителя,
— что не решены задачи,
— что не выучены стихи,
— что учителя работают из рук вон плохо,
— что мало зарабатывают,
— что лишены личной жизни,
— что злые,
— что обижены начальством.
В общественном сознании слово «учитель» давно стало синонимом «неудачника». Причем абсолютно во всем. И виновен в том конечно же ученик. А кто же ещё? Ведь не начальство же. И не правительство.
— Кто снизу самый крайний в иерархии системы образования?
– Ребенок. Поэтому он по умолчанию всегда и во всем виноват. И по жизни виноват тоже.
Дети недолго живут с таким чувством вины. В подростковом возрасте или еще раньше на смену ему приходит ощущение безотчетной сквозной и острой злобы, взрывающей душу изнутри ненависти, адресованных всему взрослому миру, всей этой непонятной, чуждой, замысловатой взрослой культуре – источнику каторги, калечащей детство и личность. Ощущение вины усугубляется непониманием того, о чём рассказывает учитель, и отчетливым ощущением невозможности выучить, то есть запомнить содержание всех этих учебников, исполнить гигантский каталог никчемных заданий, сваленных на ученика бандой палачей. Вся жизнь школьника – сплошная пытка непониманием, где виновен только он один. Ведь это он не понимает учителя. Не понимает, потому что невнимателен, не прилежен, небрежен, ленив, не усидчив. И за все это учителя постоянно и свирепо наказывают детей. Наказывают оценками, которые невозможно исправить, которые приговор — раз и навсегда, наказывают руганью, издевками, обидными прозвищами: лентяй, неумеха, бестолочь, дебил, тупица… Школьная жизнь – это превентивное ожидание казни, ужаса её осуществления и последствий расправы. Здесь в казнь превращается всё: нудный урок, проверка домашнего задания, ожидание результатов контрольной, подготовка к экзамену. Характеристики, которыми унижают учителя – тоже казнь, потому что они вместе с оценками якобы определяют всю дальнейшую жизнь ребенка.
Главные причины хамского педагогического насилия – профессиональная некомпетентность учителя:
— незнание психической природы ученика и потому
— неумение научить – не владение дидактическими технологиями и даже
— незнание собственного предмета, которому, якобы, «учит», не отрываясь от конспекта урока.
Ведь если присмотреться и задуматься, то окажется, что сегодня, в эпоху информационных технологий и интернета, учат наших детей точно также учили их и в 12-м, и в 15-м, и в 18-м веке: прочти – перескажи «букварь» как можно ближе к тексту. И никакой отсебятины — слово в слово! Когда на весь класс, а то и на весь город была единственная книга. И когда к ее содержанию приучали относится, как к сакральной незыблемой истине. Спор с которой – грех и инквизиция.
И в те далекие времена, и теперь учителя боялись и продолжают бояться умного ученика, способного научиться без учителя, хорошо ощущающего и видящего убожество, ограниченность, некомпетентность педагога. Учитель обижен с двух сторон:
— он ненавидит и боится и начальства,
— и своих учеников, догадывающихся, чем старше становятся, о его профессиональном ничтожестве.
Хотя, с другой стороны, те же ученики – повод и условие получения зарплаты. И как же тогда без них? Но научить их учитель не может а, кроме того, он обязан обеспечить дисциплину на уроке. Ведь если в классе шумно и дети «не слушаются», это становится известным начальству. И тогда – казнь учителя: за неспособность справиться со своими учениками, за потерю авторитета. Вот почему для неумехи-учителя единственная возможность сохранить авторитет или хотя бы его видимость – грубость, запугивание, страх, насаждение тюремной дисциплины, которая единственно сумеет сдержать детскую стихию и заставить держаться в формальных рамках школьного порядка, сохраняя иллюзию будто на уроках они учат хотя бы чему-нибудь.
Источник деликатного педагогического насилия – Учитель-Волшебник, способный спрятать от детей сущность всего того, что он с ними на самом деле творит. У него на уроках дети не ощущают принуждения. И унижения. И страха. И потому они идут к нему охотно. И ждут его уроков. И готовятся к ним: читают – не только учебники, но и те книги, которые хоть сколько-нибудь похожи на рекомендованные учителем. И, о чудо (!), время урока пролетает незаметно. И когда звенит звонок, никто не уходит на перемену, чтобы не прерывать увлекательный роман с Волшебником. Любимый учитель умеет упаковать насильственную сущность дидактики в увлекательнейшую игру, в которую превращаются уроки. Игру, где правила одни для всех, где именно учитель сам первый их соблюдает – неукоснительно. Подавая пример всему классу. Поэтому его признают «своим» и воспринимают органическим элементом любого детского коллектива. С ним не боятся разговаривать, спорить, задавать вопросы – любые. Его любят, ему верят, потому что он не требует пересказывать учебник, но лишь предлагает поделиться своим мнением (!) о прочитанном в «букваре». И даже поощряет критически относиться к тексту. Он хочет от детишек «своих» мыслей. «Своих» мнений. Причем не своих — учительских, чтобы пересказать, как у него в конспекте, а своих — детских, которые родились сами в детских головках. Он часто задаёт вопросы: «А почему так сказано в учебнике? А докажи? А вдруг автор учебника ошибается?» Такой Волшебник может позволить себе жёстко спрашивать и жёстко требовать. И даже ставить двойки. За безделие. Что вовсе не обидно. Потому что таковы правила игры: не работаешь – получи. По справедливости. А как иначе? Ведь оценка – это не месть, не произвол, а отражение в цифирной форме степени успешности учебной деятельности. И если учитель безжалостно требователен к себе: всегда все знает о своем предмете и готов провести любой урок – неожиданно, ответить на любой вопрос, объяснить непонятное так, что оно становится понятным, если он знает свой предмет и в совершенстве владеет методами его преподавания, то почему бы ему не быть строгим и требовательным? Имеет право! Дети не знают закулисной «кухни», обеспечивающей подготовку учителя к уроку, но они убеждены, что этот человек очень серьезно относится к своей работе и это даёт ему право требовать такой же серьезной работы и от них. У такого учителя не бывает конечных оценок. Любую можно исправить – улучшить. Это поощряется. Здесь оценка не приговор, а отражение временного состояния развивающегося ума, чье совершенство беспредельно. Поэтому важен не застывший мертвый результат, отражающий этап движения интеллекта, а сама непрерывная динамика. Которая и есть увлекательнейшая игра, где результат непредсказуем, неустойчив и текуч, а, главное, зависит только от собственных усилий и стараний учащегося. И ни от чего больше. Вот у такого учителя дисциплина и порядок на уроке воспринимаются не как блажь убого чинуши, компенсирующая его ничтожество за счет произвола по отношению к самым слабым и беззащитным, а, как условие технологии, необходимой для оптимизации интеллектуального роста. И потому на его уроках можно говорить шёпотом – с соседом и с учителем, можно и даже нужно задавать вопросы – любые (!), можно без просу пройтись по классу, размяться от неподвижного сидения, когда движение тела – залог оживления придремавшего ума, мобилизующего все ресурсы для работы на пределе возможностей.
В чем секрет учителя, способного аннигилировать насильственную сторону учебного труда?
Все просто:
- Нужно знать свой предмет (всего лишь!).
- А еще – знать психическую природу детства, а, значит, уметь мобилизовать инстинктивную часть души ребенка и работать с ней, готовя исподволь фундамент строительства разумного ее сегмента и, таким образом, изящно и незаметно мотивировать к развитию в ходе интенсивной и увлекательной учебной деятельности, превращающей детство в лучшее время жизни.
Разоблачение «чудес».
Как возникает чудо деликатного педагогического принуждения?
Почему одним учителям дети доверяют и хотят у них учиться? И почему другим учителям дети не доверяют и учиться у них не хотят?
Что такого знают о детях Учителя-Волшебники? И нет ли здесь какого-то эзотерического просветления, нисходящего свыше к одним педагогам и недоступного другим?
Как, откуда и почему приходит к детям понимание: вот этих взрослых нужно слушать, им можно доверять, а другим верить нельзя и вообще лучше держаться от них подальше?
И разумно ли такое понимание? Или это только догадка – интуитивная? Ощущение? Тогда какова его природа? Откуда берется и как возникает эта фульгурация? Что нужно знать и как сделать, чтобы явилось озарение? Можно ли раскрыть его тайну? И тайна ли это? Или банальная педагогическая технология, иллюзорно таинственная, на фоне беспросветно дикой некомпетентности основной массы нынешних «учителей»?
Ответ на поставленные вопросы – в области понимания психической природы детства: её самых древних и фундаментальных основ.
Любое отношение к взрослому и, в том числе, к учителю, возникает в детях не как разумное действие, не как логическое завершение какого-то разумного аналитического процесса в ходе специальной переработки логической информации, приходящей к ребёнку в процессе общения со взрослыми. Нет. Это ощущение. И возникает оно буквально с первых мгновений общения со старшим. Уже младенец, едва вступив в непосредственный сенсорный контакт, знает: кто для него этот взрослый? Что от него придет: добро или зло? И можно ли ему верить? Ведь ребёнок с рождения – это зверёк, которому ещё только предстоит стать человеком. И, как всякое животное, он несет в себе лишь зачатки зрелых человеческих психических феноменов, в качестве, пока что, чисто звериных основ души. Которые, в дальнейшем, в ходе социализации и более или менее успешного воспитания, обогатятся и умножатся новыми – рациональными психическими образованиями, свойственными только человеку. Или так и останутся звериным интеллектом, облаченным в словесный камуфляж.
Опустимся на дно человеческой психики – к самым архаичным и общим для всех живых существ основам – врожденным программам поведения, обеспечивающим удовлетворение базовых жизненных («витальных») потребностей. По мере развития живого существа развиваются – усложняются его потребности и модернизируются программы их удовлетворения, наслаиваясь на первобытный психический субстрат, формируя, в конечном итоге, возможность психики «человека разумного».
К витальным («vita»- жизнь) потребностям живых существ и, в том числе, человекообразных, относятся:
1) потребность температурного комфорта: чтобы было достаточно тепло, но не горячо, или достаточно прохладно, но не холодно,
2) потребность в доступе к источникам энергии (пища, вода, воздух),
3) потребность в ощущении физической безопасности, когда животное убеждено в отсутствии угрозы снаружи и изнутри,
4) потребность в обеспеченности сенсорной информацией: полноценными ощущениями доступности теплового комфорта и источников энергии. Для детенышей гаранты всего этого «капитала» – родители – посредники, обеспечивающие связь с источниками жизни.
Удовлетворенность базовых потребностей отражает ощущение состояния «гомеостаза» (гармонии со средой обитания) – главное условие психического равновесия и комфорта, необходимых для дальнейшей психической эволюции живого существа. Ее обеспечивают врождённые программы поведения, формирующие изначальную архитектуру психической конституции человекообразных. Все эти программы адресованы, так или иначе, взрослому. Поскольку ребенок на первых порах ни инструментально, ни технологически не способен самостоятельно удовлетворять собственные потребности, родители и опекуны неминуемо выступают в качестве внешних, но непременных атрибутов обеспечения нужд малолетки. Отсюда изначальную роль взрослого (родителя) в жизни ребенка трудно переоценить. Поэтому в самом раннем детстве каждый взрослый имманентно, без каких-либо специальных «доказательств» и аргументов, предельно обеспечен высочайшим доверием малыша, которое — инстинкт.
Когда мы ищем ответ на вопрос: как возникает чудо деликатного педагогического насилия, то первый ответ – из инстинктивного доверия детей взрослым. Любым взрослым. Когда они непроизвольно готовы следовать за старшими куда бы их ни позвали, повиноваться, некритически копировать и повторять любые их действия. Просто потому, что перед ними Взрослый – Авторитет, возникший из разницы во времени прихода в этот лучший из миров. И до некоторых пор для ребенка всякий старший – авторитет. И только позже авторитет — атрибут не всякого взрослого. Особенно если взрослый позаботится угробить собственный авторитет. Как нынешние учителя.
А теперь задумайтесь: как же нужно постараться взрослым, чтобы лишиться кредита такого врожденного доверия!? Лишиться авторитетного статуса «Взрослого», дарованного самой Матерью-Природой! Сколь же могущественна система казенного просвещения, победившая саму Природу и лишившая наших детей доверия к государевым холопам, растерявшим на казенной службе драгоценнейший дар детского доверия?! И нужно ли удивляться той искренности, с которой благодарят за свое «счастливое детство» подросшие детишки, когда берутся за оружие и чествуют своих учителей порохом и свинцом?
Основные элементы архаичной психики – ключ к пониманию ребенка.
Пожалуй, одной из первых, где-то там – в мастерской Бога, из ткани сенсорной информации возникает «эмпатия». Или, эмоциональный резонанс, сочувствие – сперва к «своим».
Из эмпатии, в свою очередь, рождается способность «воображения» — зачаток образного (аналогового) мышления. Из мысленного отождествления себя с партнёрами по коммуникации возникает потребность и возможность предвосхищения – априорного ментального конструирования событий, происходящих в душе раньше, чем они случатся в действительности. Продукты воображения – это гипотетические образы, рисунки, эскизы событий, предметов и феноменов, которые не даны в непосредственных ощущениях ввиду их отсутствия, и потому находящиеся за пределами сенсорики – в области чистого вымысла. О них можно лишь догадываться в самых общих чертах с той или иной мерой достоверности, как о возможности. В будущем. Их можно сконструировать в уме, опережая сами события, которые еще не состоялись и лишь приобрели статус вероятной возможности, обладая признаками, которые на самом деле сенсорно не ощутимы, но о которых можно догадаться априори – по аналогии с подобными уже случавшимися ранее.
В той же мастерской, где перерабатывается сенсорная информация, следом за эмпатией или параллельно с ней, рождается «импринтинг» — «автоматическое» мгновенное и непроизвольное запечатление, зеркальная имитация поведения, поступков, окружающих детеныша авторитетных взрослых. Импринтинг – зародыш памяти и с полным основанием может считаться «отцом» всей педагогики. Потому что любое обучение начинается с более или менее осмысленной имитации действий авторитетного взрослого. Такая имитация, будучи уже разумной, послужит дальнейшему развитию «механизмов» инстинктивного повторения и волевого копирования образцовых моделей поведения, опирающихся на первобытные доверие, уважение и любовь. Непременно заслуженные.
Эмпатия + Импринтинг + Имитация
– в ходе взаимодействия порождают ощущение тождества детеныша с авторитетным взрослым – вследствие развития доверия. Из такого отождествления возникает понимание: где – «свой», которому доверяешь, а где – «чужой», которого остерегаешься?
«Свой» — источник всего положительного. «Чужой» — источник всего плохого и опасного. Поэтому любой взрослый, о котором ощущения ребенка говорят: «он – чужой» никогда не вызовет доверия и желания подражать. Такой взрослый не сможет стать для ребенка авторитетом. А, значит, и никогда научить чему бы то ни было. Поэтому учителя, которым дети инстинктивно не доверяют, в которых они не чувствуют «своих», о которых их эмоциональная и сенсорная часть психики однозначно говорят: «чужой, берегись, держись подальше, не верь, не повторяй» не могут и не должны приближаться к детям. От таких дети должны быть защищены – надёжно и бескомпромиссно.
Ребенка невозможно обмануть словами. Его нельзя сбить с толку пафосом ритуальных речей. Взрослые нередко из кожи вон лезут, чтобы заболтать – произвести своими словами позитивное впечатление о себе, чтобы убедить детей в том, что они служат им, защищают их интересы. Хотя на самом деле словами не скрыть фальшь, сочащуюся из лживых текстов. Просто потому, что у детей ещё не сформировался тот «взрослый» разум, который можно обмануть словами.
Дети безошибочно чувствуют обман.
И отвечают недоверием.
И чем больше неумелых учителей в жизни ребенка, тем прочнее убежденность: взрослый – враг. Любой! По умолчанию.
Так возникает молодёжная контркультура, отрицающая всё взрослое и пытающаяся вопреки взрослому миру, создать аналогичный мир детский, где все было бы наоборот, где все было бы иначе – совсем не так, как у взрослых. На зло обманщикам. Для детей атрибуты социального статуса и репутации вроде орденов, медалей, погон и прочих блестючек, а также титулы, звания, должности – не имеет значения. На них не обращают внимания и потому эта мишура не способна обмануть.
Дети зрят в корень, ощущая взрослого, который собирается ими попользоваться для достижения каких-то своих – взрослых целей. Такого взрослого они никогда не признают своим учителем. Хотя, может быть, после определённой дрессуры, они научатся имитировать формальные признаки признания и уважения к таким взрослым. Но учиться они у них не будут. Никогда. Потому что нечему.
Чтобы быть Учителем (с большой буквы), нужно иметь авторитет. А для этого придется сдать не один экзамен, как ради диплома. И сдавать не однажды, а всякий раз, переступая порог класса, убеждая детишек бесконечно всем своим отношением и поведением в том, что ты им «свой» и, что ты теперь здесь – перед ними ради них: чтобы помочь стать людьми.
Из комплекса врожденных программ, обслуживающих гомеостаз, рождается палитра эмоций. Начиная с переживания удовольствия, если базовые потребности удовлетворены или паники, если какой-то из потребностей чего-то не хватает. Чем больше угрозы ребёнок ощущает витальным потребностям, тем мощнее паника охватывает все его существо. И весь дальнейший спектр разнообразных эмоций, так или иначе, — производная удовольствия или паники. Из диалектики ведущих эмоциональных противоположностей возникает вся палитра человеческих эмоций, выражающихся в мимике, в жестах, в звуках и впоследствии – в языке, в словах, в человеческой речи.
С первых моментов пребывания в школе общение ребенка с Учителями – Волшебниками и Мастерами деликатного педагогического принуждения – порождает переживание удовольствия.
Однако, большинство педагогов современной школы – обладатели формального статуса и не являются по существу авторитетами для детей. А, значит, объективно они провоцируют в ребёнке панику. Бессознательно. На протяжении всего периода обучения школьник пребывает в хроническом стрессе. Вся нервная система говорит ему: «берегись – кругом враги, требующие, чтобы ты у них учился, чтобы ты им верил, что бы ты им подражал. Но служат они не твоим интересам. Ты – лишь инструмент в их руках. Игрушка».
Вот почему в школе ребёнок пребывает в атмосфере тотальной хронической паники, поражающей и травмирующей всю его психику. И убивающей на корню возможность чему-либо здесь научиться.
А тогда какой смысл посылать его в такую школу? К таким учителям? И пусть родители, привычно отправляющие своих чад на заклание, задумаются (если еще способны шевелить мозгами): что они творят? Кем они — родители — становятся для своих детей, вступая в преступный союз – вольный или невольный – с палачами детства? С убийцами душ СВОИХ детей? И пусть не сетуют на Судьбу, уводящую от них собственных детенышей – и физически, и духовно. Авторитет «чужого» — заслуженная награда за соучастие в преступлении. За предательство своего ребенка. За тупость и равнодушие к его мукам в застенках казенной педагогики.
