Оглавление:
1. Лирическое предисловие.
2. Информационная парадигма дидактики.
3. Сенсорная подкладка мышления и разумные надстройки над ней.
4. Как вживую работает мышление учащегося.
5. Что такое хороший учитель?
6. Продукты образного мышления.
7.Продукты логического мышления:
— «категория»
— «идея»
— «сверхидея»
8. Альтернативные (иллюзорные – ненаучные) виды и способы мышления.
9. Общая модель психики учащегося ребенка.
10. Картина Мира: количественное и качественное измерение в свете «Информационной парадигмы дидактики». Ипостаси терминологии на примере феномена «Масса»
13. Закономерности формирования Картины Мира в школьном возрасте (на правах эпилога)
14.Технологическое послесловие.
1. Лирическое предисловие
к большому и важному исповедному разговору о том, почему дети плохо учатся? И что ТЕХНОЛОГИЧЕСКИ нужно делать, чтобы изменить эту традицию?
Каждый год 1 сентября на гигантских просторах Руси наступает праздник — «День Знаний». Так празднично продолжается пытка нашего детства. Пытка «школой». Пытка непониманием. С рождения на нее обречен каждый ребенок. Согласно «детского» статуса. Который по умолчанию — имманентно — чреват беззащитностью: перед глупостью, неведением и некомпетентностью — вечными атрибутами статуса «взрослого». И его неприкосновенными привилегиями.
По мере постепенного преодоления духовного рабства и тоталитаризма русской державности все больше родителей не только ощущают, но все яснее осознают пыточный характер казенного просвещения. И они забирают детишек из государственной школы. Инстинктивно. Чтобы учить их иначе: на дому, частным образом. Но и там дети остаются в плену казенной — пыточной — педагогической парадигмы. С той разницей, что палачами становятся теперь сами родители. Через не хочу. Невольно. Объективно.
Воспитанные парадигмой («матрицей»?) люди неминуемо становятся ее рабами. И носителями. И исполнителями — палачами детства.
А есть ли иная парадигма? И может ли она быть вообще? В принципе? Или все, на что мы способны — умно иронизировать: «учеба это труд, значит учиться должно быть трудно!»
Насколько трудно?
Настолько, чтобы школьные годы отождествлялись с каторгой? Где изо дня в день, из урока в урок каждого ребенка — Ребенка (!) — преследует ощущение непонимания того, чему его «учат»? Из которого рождается убежденность в собственной глупости? И в никчемности? И в бессилии — перед дидактической «премудростью» бездарно представленной на страницах «учебников» и в косноязыких монологах учителей, прочитанных по конспектам?
Демонстрирую травматические последствия такой «учебы» личным примером.
В школьные годы я стабильно балансировал на зыбкой грани «хорошиста» и «троечника». В статусе «гуманитария» и «спортсмена». В 1-й половине 70-х годов ХХ века это значило, что история, география, биология, языки и литература «давались мне» лучше, чем математика, физика или химия. Но самыми впечатляющими моими успехами были спортивные: непременный член всех сборных школы и района по всем видам спорта (кроме футбола). Даже в сборной по ручному мячу я играл. Хотя правил так и не освоил. Моя задача была предельно простой: бежать впереди моего друга Толика и грудью прокладывать ему путь к воротам противника. Как таран. Потому что сосчитать шаги, которые можно было по-правилам совершить с мячом в руках, я не успевал. С цифрами у меня было худо не только на уроках математики. Зато единоборства, метание, прыжки, спринт, бадминтон… — это было мое. Как и Начальная Военная Подготовка. Откуда начался мой славный путь в Гвардию Советской Армии. В СШ № 17 г. Донецка из таких, как я передовиков спорта и НВП сформировали целый класс — 10 «Е». Не все педагоги с радостью ходили к нам на уроки. Умели мы «достать» «любимых учителей». До самых печенок. При этом мы не пользовались заморскими спецсредствами, чтобы отблагодарить педагогическое «мастерство» наших учителей. Защищаясь от пытки просвещением, мы во всю использовали свой природный IQ, недооцененный школой.
Начиная с 8-го класса, я прогуливал уроки. Если они были скучными. И чем старше я становился, тем становилось скучнее. Поэтому я «сачковал» днями, неделями, а в 10-м классе я «гульнул» 3-ю четверть. Провозглашенную с высокой трибуны формулу: «учитель ставит «двойку» не ученику. Он ставит ее себе!», я и мои товарищи по бурсачеству поняли однозначно: тройки нам поставят по-любому. А большего и не надо. Не зря в СССР «тройка» считалась «государственной» оценкой. Которая и сгубила нашу страну, ставшую царством посредственности.
Тогда же — в 8-м классе — мои родители последний раз сходили на родительское собрание. Как педагоги, они понимали, что ничего хорошего там про меня не расскажут. А плохое они и сами знали. Я его от них никогда не скрывал. Потому, что бОльших друзей, чем мои родители у меня в жизни не было. Кроме жены. И кроме моих собак. А еще учеников. Когда по иронии судьбы я стал школьным учителем. И так и остался им на всю жизнь.
В общем, полвека тому назад я был очень даже не-ангелом. В масштабе официальной педагогической парадигмы. И, как у всякого не-ангела, у меня была крепкая и стабильная нервная система. К примеру, тренируя силу воли, я наматывал круги по гаревой беговой дорожке стадиона «Шахтер» (других тогда еще не было) — босиком. Формула моего тренера: «борцу не больно, борцу приятно» была (и остается) главным и непоколебимым символом моей веры в себя. На фоне доблестей спортивных побед и уличных испытаний типа «стенка на стенку», когда школа шла на школу по зову: «наших бьют!», меня мало волновали оценки. И хорошие, и плохие. Мою самооценку не травмировали ни «двойки», ни «пятерки», ни украшавший мои дневники густой орнамент свирепых замечаний, слезных жалоб и магических призывов, адресованных родителям. Вплоть до 9-го класса. Пока у меня были дневники. Потому что в 10-м у меня дневника уже не было. Вообще. А смысл?
Я легко сдавал выпускные экзамены. Без нервотрепки.А чего волноваться, если все задачи были известны еще за день и все успешно решены, записаны на «шпорах» и заправлены в манжеты, в трусы, в бюстгальтеры… Особенно после того, как на первом же испытании математикой члены экзаменационной комиссии удалились в подсобку, где родительским комитетом был накрыт благодарственный и щедрый стол. А учительница математики и ее ассистент — коллега из параллельного класса, знакомая нам по «заменам», веретеном сновали по классу, решая примеры и задачки тем лохам, кто сидел с потными лицами и выпученными глазами. Я не потел и глаза не пучил. Я спокойно «скатал» решения задачек со шпаргалки, которую не пытался даже символически прятать. Подлинный предел моей математической компетенции остался далеко позади — в 7-м классе по алгебре и в 8-м по геометрии. А потом я старательно «испортил» правильный ход решения в паре заданий. И извратил ответы. Чтобы не взрывать мозг проверяющих когнитивным диссонансом отличной экзаменационной работы, написанной отпетым троечником и спортсменом.
Потом был университет. Где я учился от души и с небывалым удовольствием. Потому что, наконец, ощутил всю прелесть учебного труда, занимаясь любимым делом. Сессии — все — я сдавал без «троек». Четверки были раз или два раза за пять лет обучения. А еще были повышенные стипендии, студенческое научное общество, триумфальные доклады на всесоюзных студенческих конференциях, две публикации в настоящих научных журналах и авторство (целая глава — одна из трех) в коллективной монографии в соавторстве с моим научным руководителем. И при всем этом я нисколько не изменил спорту. Хотя к третьему курсу существенно сузил его диапазон, ограничившись единоборствами.
А потом была армия. Советская Армия! С сержантской «учебкой» в Остре (учебный центр «Десна» в селе Выползово Черниговской губернии). Кто служил, тот знает, чем славилась эта «учебка» среди прочих подобных.
А потом — служба в войсках.
А потом — Афганистан: самое начало….
Так вот, в самый разгар знакомства с прелестями исполнения «интернационального долга»: в палатке, на «броне» и рядышком с «железякой» — на умученном и ветхом матрасе, который я пер на себе от самой Белой Церкви, в сладких солдатских снах, мне снился … выпускной экзамен по математике! В этом кошмарном сне все было наоборот, чем на самом деле: я мучительно старался решить задание и у меня ничего не получалось. И я ужасно переживал! Уж-ж-ж-асно!! До пота. До судорог. До выкурить спросонья «Приму» (Прилуки) в три затяжки.
И этот сон возвращался ко мне не раз. И в армии. И на «гражданке», когда я уже работал в школе учителем истории и обществоведения.
Это я о психической травме школой, которая вырвалась на поверхность сознания уже на войне. Когда были стрессы и повеселее. И которую я несу в себе до сих пор. Как драгоценный информационный кластер, нуждающийся в анализе и понимании. Как ценный аргумент. Как могучую энергетическую пружину. И, как мотив исследования.
Куда деваться в 80-е годы прошлого века выпускнику исторического факультета столичного (Донецк – столица шахтерского края) университета, прицелившегося «в науку»? Если папенька-профессор не желает включать «блат» и пристраивать сынулю при кафедре? Ни при своей, ни при чужой. Хотя бы и «духовно близкой»? Принципиально! Как правильный коммунист!?
Ясен пень — в школу: учить балбесов и, параллельно, прикрепляться к удаленной кафедре (удаленной на достаточное расстояние, чтобы не заподозрили в «кумовстве» и «семейственности») «соискателем» — сдавать кандидатский минимум — писать диссертацию — защищаться и, уже остепененным — в большую науку. В очень ба-а-а-льшую!
И вот, отслужив в армии и раздав Родине все долги, включая интернациональный, я, согласно назначенному Семейным Советом вектору, двинул по карьерной траектории в советскую школу — учителем.
Работать было легко. Историю я знал. И даже любил. Как любил и ее ПРЕПОДАВАТЬ. То есть рассказывать сказки по истории. Инстинктивно воспроизводя авантюрно-поэтическую манеру чтения лекций и ведения детективно-аналитических семинаров моим Отцом. Который всегда был и по сей день остается моим главным и, пожалуй, единственным другом. А еще — Учителем. И — нравственным эталоном. Хотя мы с ним уже в разных мирах. Да, и, чуть не забыл: еще он был моим научным руководителем.
Детишкам, видимо, нравилось слушать сказки по истории в исполнении молодого спортивного сказочника, который справедливо и принципиально ставил оценки, не нарушая им же самим установленные «правила игры» и, не стесняясь, лишний раз пошутить. В том числе и над собой. Который иронически и без фанатизма, свойственного «бойцам идеологического фронта», воспринимал застойную советскую действительность. Уважаемый и учениками, и коллегами, среди которых преобладали дамы, и даже начальством, я не испытывал особой необходимости углубляться в дебри дидактики. Которую тогда воспринимал, как и всю психологию, в качестве даже не спутницы ученого-историка, а скорее невольной — навязанной начальством — бесполезной, но невредной попутчицы. Которую неприлично прогнать. Потому что дама-с, как никак! И с которой можно какое-то время прососуществовать на параллельных курсах. И в самом деле: кой толк от дидактики с методиками, если на уроках и так дисциплина и «уважуха», позволявшие сфокусироваться на диссертации?
Кстати о диссертации: она была о декабристах. О закономерностях формирования в России нового типа личности: «дворянский революционер». Или о том, какой бес, а, главное, почему вселился в самых богатых и могущественных людей страны — в помещиков, в офицеров, в аристократов, в придворных — в элиту (!) и соблазнил сокрушить своими руками общественный строй, давший им ВСЕ в этой жизни? Это вам не большевички-с, которые «из грязи — в князи». Тут все ровно наоборот-с! Парадокс! Загадка-с! Словом, настоящая наука-с.
Так, незаметно для себя, я постепенно «влез» в психологию. Сперва в психологию личности. Потому что в рамках голой социологии и политэкономии проблема «дворянских революционеров» не решалась. А дальше… В психологии же только начни, а там — ее капризные вихри занесут в такие дебри, что и опомниться не успеешь, как из иронического летописца и уравновешенного академика превратишься, в тайне от самого себя, в … голимого пациента. Хорошо если только невротического. А наградит Господь, по милости своей бесконечной и неизъяснимой, какой-нибудь гонадотропной психоаналитикой!? Или иной какой дремучей анальной экзистенцией?
Тьфу-тьфу-тьфу!!! И свят-свят-свят!!!
Потому что знания, если они как-то в голову приходят — все-таки, не смотря ни на что — так они же там так все по-своему устраивать начинают. Устраивать и переустраивать. И даже переиначивать. Одним словом — хозяйничают по-своему. Причем, что самое паскудное, без спроса. Сами! По собственной, так сказать, инициативе. Это я о том, что начитавшись всякой балабольщины психологической, я стал иначе думать — и на своих уроках, и про свои уроки и про подготовку к ним. Стал иначе воспринимать собственный педагогический опыт. Весь! Очень-очень иначе! Вот ведь не было печали, так подай!
А когда я через Б.Ф. Поршнева в палеопсихологию въехал, то и вовсе умом торкнулся. И пошло и поехало: А.Ф. Лосев, П.А. Флоренский, А.А. Потебня, М.М. Бахтин… Дальше — хуже: Л.С. Выготский, Ж. Пиаже, А.Р. Лурия… В общем через пару годков я уже точно и сам не мог определить кто я? — Историк? — Психолог? — Лингвист?
Мне, как я теперь сам понял, тогда был нужен грамотный санитар. Чтобы сграбастал и встряхнул меня всего, как есть. Чтобы я опомнился от всего этого гуманитарного морока. Но не нашлось тогда санитара. Или все-таки был, но побоялся связываться с чудаком, который после 6-8 уроков в день плюс диссертация — по ночам, в выходные да на каникулах, еще и тренироваться умудрялся. Часика по два-три в день. В смысле бил резко. По чему придется. И мог бы по санитару. Если бы подвернулся под горячую руку…
В конце концов, из гремучей смеси научно-исторической психиатрии и стихийной аналитики собственных уроков, качеством которых я вскоре перестал удовлетворяться, постепенно возник серьезный интерес к дидактике. Хотя не обошлось и без банальной эмпатии. В форме жалости к балбесам, не понимающим такие простые вещи, которые ну просто не могут быть непонятными.
Когда ребенок не понимает учителя, в смысле, что он там объясняет — типа, «новый материал» — тут все, вроде, понятно: дебил этот ученик! От того и не понимает.
Ну, не учитель же дебил? В самом-то деле! Как он может быть дебилом? У него же диплом. Государственный! А наше государство дипломы дебилам не выдает, как известно. То есть тогда еще не выдавало. Теперь-то все стало иначе, особенно если у дебила есть деньги. Но я же про тогда еще.
А у ученика, соответственно, диплома никакого нет. У него только свидетельство о рождении. Так кто из них дебил?
Но! Если один и тот же ученик, который сперва был явно не дурак и до сих пор все понимал, вдруг взял и не понял чего-то? Раз не понял — другой раз не понял — третий раз…. В конце концов, вообще перестал понимать?! Согласитесь, есть повод призадуматься: что там у него в голове переключилось? Какой тумблер бастует? А ведь все дети, согласитесь, все-все (!) когда-то были умные…. Пока в один прекрасный день вдруг не поглупели. И тогда-то и перестали они понимать — нас взрослых. С какого-такого перепугу? Чем мы их испугали?
ИСПУГАЛИ?!
Вот так и я однажды: раз призадумался, два призадумался. … А потом себя, дурака, вспомнил, как и что сам «ПОНИМАЛ» и «НЕ ПОНИМАЛ» в школе. И как мама и папа мне старательно и вдумчиво — всегда по-разному и несуетно — объясняли: одно и то же. И раз по нескольку. Но всякий раз очень ПО-РАЗНОМУ. И терпеливо — пока не дотумкаю («тумкать» = «понимать»: по-народному, по-донецки).
И задумался я не на шутку: «А как это по-разному?» И завспоминал. И довспоминался до того, что, как говорится в советской классике: «Остапа понесло». И занесло — в новую дидактическую парадигму. Которую я сперва сочинил в уме у себя. Потом проверял долго на разных классах. И на разных возрастах. Благо их было у меня в день по 6 – 8 уроков и от 5-го до 10 класса. А потом и название ей придумалось.
— Какое?
— Об этом попозже: в другой раз.