ИНФОРМАЦИОННЫЕ ПРОЦЕССЫ В ПСИХИКЕ ЖИВОТНОГО «ЧЕЛОВЕК»

(НАШЕ ПСИХИЧЕСКОЕ НАСЛЕДСТВО)

Транскрипция книги Лоренца К. «Оборотная сторона зеркала. Опыт естественной истории человеческого познания».

1. ПРИНЦИПИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ИНФОРМАЦИОННЫХ ПРОЦЕССОВ.

2. ИНФОРМАЦИОННАЯ ПАРАДИГМА В ПЕДАГОГИКЕ.

3. ПРОЦЕССЫ ПРИОБРЕТЕНИЯ ТЕКУЩЕЙ ИНФОРМАЦИИ.

1) Информационный потенциал генома.

2) Стимулируемость. Кинезис.

3) Фобическая реакция.

4) Топическая реакция. Таксис.

5) Врожденный механизм запуска.

4. ИМПУЛЬСИВНОЕ (ИНСТИНКТИВНОЕ) ПОВЕДЕНИЕ.

Врожденный механизм запуска.

Врожденная координация.

Аппетентное поведение.

Обратное влияние успеха.

5. РАЗОБЛАЧЕНИЕ ТАИНСТВ ОБУЧЕНИЯ.

1) Модификация организма: врожденные и выученные программы поведения.

2) Свидетельство экспериментальной эмбриологии.

3) Формирование поведения посредством упражнения.

4) Сенситивизация.

5) Привыкание.

6) Приучение.

7) Реакции избегания, вызываемые «травмой».

8) Запечатление (импринтинг).

6. НОВАЯ ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ.

1) Обучение посредством проб и ошибок.

2) Минимальная сложность нервной системы.

3) Поиск энграммы (следов обучения).

4) Врожденные наставники (механизмы обучения).

5) Модифицируемые подсистемы и их адаптивная изменчивость.

6) Условная реакция. Причинность и преобразование силы.

7) Моторное обучение.

8) Приспособление механизмов обучения под селекционным давлением их функций.

7. КОРНИ ПОНЯТИЙНОГО МЫШЛЕНИЯ.

1) Интегрированные частичные функции.

2) Абстрагирующая функция восприятия.

3) Понимание и центральное представление пространства.

4) Понимание и обучение.

5) Произвольное движение.

6) Любознательное поведение и самоисследование.

7) Подражание.

8) Традиция.

9) Резюме.

1. ПРИНЦИПИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ИНФОРМАЦИОННЫХ ПРОЦЕССОВ.

Информационные процессы обладают следующей принципиально общей структурой:

1) порождение информации;

2) запечатление (воплощение) информации;

3) передача информации;

4) хранение информации;

5) трансформация информации (дополнение, искажение-деформация, извращение, дефрагментация: включение единицы информации в состав более крупного информационного образования, фрагментация информации: распад крупного информационного образования на составляющие его структурные удельные информационные единицы);

6) уничтожение информации.

Каждый из названных информационных процессов обладает собственной «внутренней» логикой и закономерностями динамики.

Дидактика (теория обучения) имеет дело, главным образом, с ипостасями ПЕРЕДАЧИ и ХРАНЕНИЯ информации.

Хотя, разумеется, в процессе «усвоения» информации (т.н. «знаний» — в классической репродуктивной педагогической парадигме, где высшая доблесть: «повтори за учителем слово в слово») происходит и ТРАНСФОРМАЦИЯ информации — и в сторону ПОРОЖДЕНИЯ новой, и в сторону ИСКАЖЕНИЯ старой. Однако, основная масса выделяемой в ходе учебной деятельности энергии детского мозга расходуется именно на «передачу» («усвоение», «восприятие») и «хранение», а, говоря языком информационной педагогической парадигмы — на вписывание информации в персональную Картину Мира ребенка.

2. ИНФОРМАЦИОННАЯ ПАРАДИГМА В ПЕДАГОГИКЕ.

Информационная педагогическая парадигма имеет дело не с классическими «знаниями-умениями-навыками». Таких категорий нет в ее лексическом аппарате. Все дидактические процессы и т.н. «обучения», и даже «воспитания» (приобретение навыков поведения в социуме) она рассматривает и трактует, как те или иные приключения с информацией, в ходе которых формируются Картина Мира (Банк Данных) и Мировоззрение (философия — методология оценки и интерпретации содержания Картины Мира). Эти приключения происходят частично стихийно, частично целенаправленно — повинуясь воле управляющих информационными процессами людей.

Виртуальный космос информации — особая реальность, обладающая объективными и субъективными характеристиками. Конечный источник ее порождения — мозг, а точнее Центральная Нервная Система конкретного человека. Ибо прежде чем любое событие внешней по отношению к человеку реальности трансформируется в «информацию», оно как-то должно быть отражено в человеческой психике и, тем самым, изменить объективное качество и природу собственного феномена на субъективное. Событие внешней по отношению к человеку реальности становится «информацией», отражаясь в его психике и, тем самым, изменяя объективную природу собственного феномена на субъективную. В сознании человека в качестве информации существует не весь объективный феномен внешнего события целиком — в своих проявленных и непроявленных формах, а лишь в тех своих формах, которые были отражены психикой воспринимающего человека. И в этом смысле слова любая информация — феномен сугубо субъективный.

Однако бывают случаи неспецифического расширительного использования понятия «информация» — за пределами мира человеческой ментальности. Например, когда именуют «информацией» объективные воздействия Сил Природы на человека и его среду обитания. В этом смысле и энергия Солнца, и Океана, и космические излучения, и всяческие стихийные природные процессы, влияющие на людей, нередко именуют «информацией», которая, воздействуя на нас объективно, может субъективно оставаться вне пределов нашего восприятия и быть т.о. не отраженной в нашей психике.

Мир человеческой культуры это и мир информации. Хотя по своему объему понятие «информация» всецело поглощается более широким по смыслу и содержанию понятием «культура». Нет ничего такого в нашей культуре, что приобретая собственную объектность — воплощаясь в материи артефакта, миновало бы стадию собственного информационного воплощения. Любой элемент культуры, обладающий собственной «плотью», некогда был «информацией» и качестве таковой имел сенсорное, эйдетическое или логическое воплощение.

И лишь понятие «природа» не имеет никаких точек пересечения с понятием «информация» (не путать с информацией о природе). Поскольку любой природный феномен изначально — до момента своего отражения человеческой психикой — имеет лишь то общее с феноменами «культуры» и «информации», что ткань человеческой психики — субстанции, порождающей и «культуру», и «информацию», относится к тотальному «веществу» природы, как одно из конкретных проявлений ее материи.

В классической репродуктивной педагогической парадигме присутствуют лишь высшие — рациональные информационные феномены и процессы. Такая ограниченность лишает ее правильного понимания психики ребенка. Поскольку все без исключения разумные феномены уходят своими корнями в бессознательную часть души, где царят и бродят стихийные импульсы человеческого поведения, которые, невзирая на попытки разумного истолкования, так и остаются для исследователей «вещами в себе».

В информационной парадигме восстанавливается живая логика и естественная цельность движения информации с момента ее порождения и вплоть до последующих трансформаций, когда, в пределе, информационный феномен исчезает напрочь, опровергаясь новой сенсорикой или растворяясь без остатка в телах новых информационных феноменов. Вот почему, исследуя закономерности процесса обучения или, иными словами, передачи, усвоения и хранения информации, мы начинаем наше умственное путешествие с иррациональных глубин человеческого естества в недрах которых клубятся и насыщаются «облака», превращающиеся впоследствии в различные информационные события и феномены.

3. ПРОЦЕССЫ ПРИОБРЕТЕНИЯ ТЕКУЩЕЙ ИНФОРМАЦИИ

1) ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОТЕНЦИАЛ ГЕНОМА.

Человек рождается уже «заряженный» некоторой информацией, содержащейся в его геноме. Это самая необходимая для выживания его плоти — витальная информация, позволяющая правильно реагировать и адаптироваться к капризам внешней среды обитания, несущей в себе для тела массу угроз.

Геном, содежащий программы адаптации к условиям естественной среды обитания, формирует эти программы по принципу «проб и ошибок»: путем многих повторений и отбора-уничтожения ошибочных вариантов ответа вместе с их носителями. Сам по себе он не смог бы поддерживать живые системы в состоянии непрерывной приспособленности, обеспечивающем их выживание. Когнитивный механизм генома рассчитан на стабильность и малую изменчивость среды обитания биологического вида в занимаемой экологической нише (в геобиоценозе). Он не в состоянии приспособиться к быстрым изменениям окружающей среды, так как ничего не может «узнать» об успехе какого-либо из своих экспериментов, прежде чем не пройдут свой жизненный путь многие поколения представителей данного животного вида. Поэтому геном может вырабатывать приспособления лишь к таким условиям окружающей среды, которые сохраняются постоянно в течение длительных периодов времени.

Между простейшей и первичной формой приобретения знания — геномом, и высшими — культурными — формами человеческого познания, располагается слой когнитивных функций, сообщающих знание о состоянии среды в данный момент исоставляющихтем самым основу для всех более высоких видов опыта и обучения. Они принимают и оценивают информацию, но не накапливают ее. Это так называемый «регулирующий контур» или «гомеостаз» — цикл поведенческих реакций с отрицательной обратной связью. Когда организм восстанавливает свое внутреннее равновесие после некоторой помехи или сохраняет его вопреки внешним воздействиям, угрожающим этому равновесию, это значит, что он получил и целесообразно оценил информацию о характере и степени соответствующего изменения окружающей его среды. Если, например, животное, находящееся в бедной кислородом среде, учащает свое дыхание или при избытке пищи временно приостанавливает еду, и т. п., это значит, что живая система информирована не только о своей собственной потребности в некоторых веществах, но также о «рыночной конъюнктуре», существующей в данный момент в окружающей среде для этих веществ.

Регулирующий контур действует неограниченно долго без всякого изменения функции. Если отвлечься от явлений износа и старения, его запрограммированная геномом структура в течение длительного времени остается неизменной.

2) СТИМУЛИРУЕМОСТЬ. КИНЕЗИС.

Организм получает, оценивает мгновенную информацию и отвечает на стимулы. Так внешнее воздействие («стимул») вызывает ответ со стороны организма — кинезис (движение). Этопростейшее поведение, ведущее кдлительному пребыванию в возможно более благоприятных условиях:

• либо в виде— перемены места, когда он уклоняется от встречи с опасностью (реакция избегания, характерная для одноклеточных, кишечнополостных и других беспозвоночных);
• либо — изменения состояния, когда, например, организм, сокращая свою поверхность, выставляет против вредных воздействий внешнего мира как можно меньшую поверхность;
• либо — секреции (выделения некоторых веществ).

Механизмы управления, построенные на обратной связи, позволяют простейшим организмам целесообразно использовать для сохранения вида способность к передвижению, отыскивая места, где более вероятно приобретение энергии и менее вероятна ее потеря. Они

1)движутся в случайном направлении,

2) ускоряют движение как только окружающие условия становятся неблагоприятными и

3) замедляют, когда они благоприятны.

С помощью одного и того же механизма движения в пространстве амеба и «боязливо» бежит от вредного воздействия, и стремится к благоприятному воздействию, и «жадно» обтекает предмет, от которого исходит позитивный стимул, и поглощает его. Большое разнообразие поведения и ориентация во всех трех направлениях, достигаемая столь простым способом, придают амебе вид «разумного» существа. Хотя эти свойства происходят от особенностей протоплазмы и присущи амебе, как живому организму, состоящему из одной протоплазмы.

Попадая в благоприятные условия, многие организмы (ракообразные) двигаются зигзагообразно увеличивая угол между случайно распределенными направлениями движения, чтобы выгоднее использовать пригодное для эксплуатации пространство. Так же ведут себя пасущиеся жвачные или люди, ищущие грибы.

Кинезис — простой механизм. Здесь достаточен единственный рецептор, количественным образом действующий на единственный способ движения. Так организм узнает о внешнем мире, что: «здесь лучше» или «здесь не так хорошо». Следствия этого «знания» — выводы: «здесь мы еще побудем» или «отсюда надо поскорее уйти». При этом организм ничего не узнаёт о направлении перепада, в котором внешняя среда становится лучше или хуже.

3) ФОБИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ.

Если организм встречается с изменением, означающим улучшение жизненных условий, то негативная реакция отсутствует.

Реакция обращения (изменения направления движения) включается, когда перемена места приводит к ухудшению условий среды. Так организм узнает направление, в котором находится стимул, подлежащий избеганию.

При переходе из благоприятной области в неблагоприятную, возникает реакция избегания.

Величина угла поворота животного от неблагоприятного направления не зависит от направления воспринятого стимула.

Например, туфелька при своей реакции поворота ведет себя следующим образом. Сначала реснички на всей ее поверхности начинают работать в обратном направлении, так что она проплывает некоторое расстояние назад по тому же пути, по которому двигалась вначале. Затем реснички на одной стороне тела, а также в окрестности рта, подгоняющие ко рту пищу, начинают снова работать «вперед». Вследствие этого туфелька сначала не движется ни вперед, ни назад, а описывает передним концом окружность, причем продольная ось ее тела движется по боковой поверхности конуса. После некоторого времени, зависящего от силы стимула, но не от его направления, реснички начинают работать, как вначале, и туфелька плывет в направлении, которое занимала в этот момент ее продольная ось. Может случиться, что при возобновлении движения вперед ее тело повернулось по конической поверхности как раз на 360 градусов; тогда она опять плывет навстречу возрастающему стимулу. Может случиться и так, что новое направление оказывается еще менее благоприятным, чем прежнее, и ведет к еще более крутому нарастанию пугающего стимула. В обоих случаях животное повторяет свою реакцию.

Это — фобическая реакция: слепое тыкание в разные стороны безотносительно направления воздействия негативного стимула. По объему доставляемой информации она значительно превосходит кинезис. Животное узнаёт, что некоторое место неблагоприятно и в каком направлении условия еще менее благоприятны, хотя и не получает сведений в каком направлении нежелательные условия хуже всего и  в каком направлении надо искать благоприятные условия.

Фобическая реакция:

• дает информацию только о направлении,  в котором организм не должен двигаться,
• вызывает качественно иную реакцию обращения: животное может в течение длительного времени избегать неблагоприятной среды и оставаться в благоприятной, а не только сокращать свое пребывание в первой и удлинять во второй (как кинезис),
• оказывает количественное воздействие на движение (как кинезис).

4) ТОПИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ. ТАКСИС.

Топические реакции (таксисы) — ориентация более высокого уровня:

• по количеству получаемой текущей информации,
• по сложности участвующих процессов.

Тропотаксис: организм вращается до тех пор, пока между двумя симметрично расположенными рецепторами устанавливается равновесие стимулов.

Плоский червь, реагирующий «положительным тропотаксисом» на течения, приносящие ему запах пищи, вращается до тех пор, пока поток воды с обеих сторон его головного конца достигает равной силы, а затем ползет против течения. Если искусственно устроить такую ситуацию, симметрично направив на голову червя два водяных потока из раздвоенной трубки, то червь проползает между ними по результирующему направлению.

Тропизмы (от греч. τροπος — поворот, направление) — реакция ориентирования клетки, т.е. направление роста или движения клеток относительно раздражителя (химического, светового и др.). В основе тропизма — свойство цитоплазмы клетки — раздражимость: ответная реакция на различные факторы внешней среды.

Термин «тропизм» в основном применяют при описании автоматизмов поведения растений. Для характеристики простейших автоматизмов, включенных в сложное поведение животных, исследователи употребляют понятие «таксисы».

Общее всех пространственных реакций (от простейших до сложных): животное без проб и ошибок выбирает пространственное направление, благоприятное для сохранения вида — величина угла, на который поворачивается животное, зависит от угла между воспринятым стимулом и продольной осью животного.

В то время как фобическая реакция дает организму информацию только о направлении, в котором он не должен двигаться, ничего не говоря ему о бесчисленных других направлениях пространства, которые он мог бы избрать, топическая реакция непосредственно информирует животное: какое из всех возможных направлений наиболее благоприятно.

Таксис многократно превосходит и фобическую реакцию, и кинезис по количеству информации.

5) ВРОЖДЕННЫЙ МЕХАНИЗМ ЗАПУСКА.

Физиологический механизм, запускающий процесс приобретения информации в процессе движения, состоит из аппарата приема стимулов, говорящих: в какой момент и при каких обстоятельствах соответствующая форма поведения имеет шанс достичь цели.

У животного с центральной нервной системой аппарат, принимающий стимулы — рецептор, связан в одну систему с эффектором, осуществляющим целесообразный моторный ответ, посредством нервного пути, именуемого рефлекторной дугой.

Каждому моторному ответу предшествует работа механизма, фильтрующего стимулы, т. е. позволяющего действовать лишь тем из них, которые достоверно характеризуют внешнюю ситуацию, где запускаемый способ движения целесообразен. Этот рецепторный аппарат можно сравнить с замком, который отпирается определенным ключом (отсюда — «ключевой стимул»). Физиологический аппарат, фильтрующий стимулы — врожденный механизм запуска (ВМЗ).

У одноклеточных и низших многоклеточных с их небогатым запасом форм движения:

• поиск добычи и полового партнера,
• избегание опасных ситуаций,

к избирательности ВМЗ предъявляются не слишком высокие требования.

У высших животных с развитой центральной нервной системой и с богатым запасом форм поведения к избирательности ВМЗ предъявляются более высокие требования, особенно, когда различные комбинации стимулов, воспринимаемые одним и тем же органом, должны вызывать разные ответы.

Врожденная информация ВМЗ закодирована столь просто, как это только возможно, чтобы в биологически неадекватных ситуациях его действие было маловероятным.

Пример: клещ кусает все, что имеет температуру в 37° С и пахнет масляной кислотой. Насколько проста эта характеристика естественного хозяина клеща, млекопитающего, настолько же невероятно, чтобы эту реакцию мог вызвать какой-нибудь другой встречающийся в лесу предмет.

4. ИМПУЛЬСИВНОЕ  (ИНСТИНКТИВНОЕ) ПОВЕДЕНИЕ.

Врожденный механизм запуска «включает» инстинктивное движение. У организмов, которым жесткий, расчлененный скелет оставляет лишь ограниченные степени свободы (у членистоногих и позвоночных), всегда есть свойственные виду двигательные координации (комплексы движений), запрограммированные в геноме как одно целое и готовые к выполнению («наследственные координации» = «инстинктивные движения» = «закрепленные шаблоны движения», «моторные паттерны»). Физиологически их жесткая последовательность движений порождается не сцеплением рефлексов, а процессами, происходящими в нервной системе без участия рецепторов (белковые коды наследственности).

При врожденных координациях афферентный (центростремительный) контроль играет роль лишь в общей пространственной ориентации, но несуществен для самого возникновения инстинктивной последовательности движений.

Выполнение наследственной координации не когнитивный процесс. Готовое к употреблению моторное умение находится в распоряжении животного как хорошо сконструированное орудие, и чем более специализировано это орудие, тем уже область его применения.

Есть врожденные координации общего назначения: перемены места, грызения, чесания, долбления, и т. д., и есть специализированные для определенной функции: формы поведения при токовании и оплодотворении. Именно в этих врожденных координациях, дифференцированных для вполне определенных функций, отчетливо проявляется их точно приспособленная жесткость, их полная независимость от какого-либо обучения.

Соединение моторного умения и точного «знания» ситуации, в которой это умение должно быть применено, предполагает огромную массу врожденной информации. Поведение, состоящее из срабатывания некоторого ВМЗ и запущенного им действия врожденной координации «свойственное виду импульсивное поведение«.

Врожденный механизм запуска + врожденная координация = видовое импульсивное поведение (инстинкт).

При рождении организму задается информация о биологически «правильных» ситуациях и о программах поведения в таких ситуациях.

У высших животных к этому прибавляется еще два типа поведения:

1) поиск запускающей ситуации стимулирования — аппетентное поведение;

2) обратное влияние успеха на предшествующее поведение.

Возникает круговой процесс, на котором основывается обучение посредством успеха.

СИСТЕМЫ ПОВЕДЕНИЯ, ПОСТРОЕННЫЕ ИЗ ВРОЖДЕННЫХ МЕХАНИЗМОВ ЗАПУСКА И ИНСТИНКТИВНЫХ ДВИЖЕНИЙ (ВРОЖДЕННЫХ КООРДИНАЦИЙ)

«Свойственное виду импульсивное (инстинктивное) поведение» состоит из двух физиологически различных частей:

• из цепей безусловных рефлексов,
• координация движений может начаться без всякого внешнего стимула — сама по себе.

Лини, у которых были перерезаны задние корни всех спинномозговых нервов, выполняли вполне нормальные плавательные движения; нервная система дождевого червя, полностью отделенная от остального тела и подвешенная в физиологическом растворе, неуклонно посылала последовательность нервных импульсов, которая побудила бы мышечную систему червя, если бы она была, выполнять координированные движения ползания.

Эти движения вызываются стимуляцией и координацией, производимыми в самой центральной нервной системе, а не внешними агентами.

«Мантия рефлексов» наследственных координаций —целесообразное приспособление стимулируемых изнутри движений к обстоятельствам места и времени окружающего мира. Она  образует неизменный остов поведения, структура которого содержит исключительно филогенетически полученную информацию и приводится в действие многочисленными механизмами, принимающими текущую информацию, которые в адекватной ситуации запускают эту координацию и направляют ее во времени и пространстве.

Свойственное виду импульсивное поведение это не только

1) цепь безусловных рефлексов — ответов на внешние вызовы, но и

2) немотивированные снаружи, стимулируемые эндогенно внутренние поведенческие комплексы, внешне кажущиеся «рефлексами». Такая эндогенная стимуляция, происходящая сама по себе, должна постоянно тормозиться особыми контролирующими механизмами, не позволяющими ей путаться с ответами на внешние стимулы. Запуск инстинктивного эндогенного движения означает снятие торможения его спонтанности. Какой физиологический механизм осуществляет такое снятие торможения?

У многих низших животных важнейшая функция нервной системы состоит именно в торможении эндогенных автоматических движений, а в надлежащий момент, на основании поступающей извне мгновенной информации, «снятии с них узды».

Дождевой червь, лишенный своего «мозга», т. е. его верхнеглоточной ганглии, непрерывно ползает и не может остановиться. Подобным же образом оперированный краб не может перестать есть, пока имеется что-нибудь съедобное, и т. п.

При длительном неупотреблении некоторого инстинктивного движения порог вызывающего его стимула снижается и форма поведения запускается все легче, срабатывая в ответ на неадекватные стимулы, на «замещающие объекты», и в экстремальном случае — без всякого стимула: «вхолостую». 

Длительное лишение условий выполнения некоторой врожденной координации приводит организм в состояние беспокойства, побуждая его активно искать ключевые стимулы = аппетентное поведение.

То, что «подгоняет» стимулирующую ситуацию, которая запускает не непосредственно инстинктивное движение, составляющее его цель, а вначале лишь другой вид аппетентного поведения.

1) Сокол летает в поисках добычи (аппетентное поведение 1-го порядка).

2) Он встречает стаю скворцов и, высоко поднявшись над нею, отрезает от стаи одного скворца (аппетентное поведение 2-го порядка).

3) Если это поведение успешно, хищник умерщвляет добычу (аппетентное поведение 3-го порядка), за чем следуют дальнейшие инстинктивные операции:

4) ощипывание (АП 4-го порядка),

5) пожирание (АП 5-го порядка).

Сущность инстинктивного движения.

Врожденные координации встроены в поведенческий комплекс операций («инстинкт») не в качестве удовлетворяющей потребность конечной цели, а в виде промежуточных целей. Это формы аппетентного поведения, направленные к достижению конечного стимула. Совокупная последовательность аппетенций или врожденных координаций — иерархически организованный инстинкт.

Такая система иерархически упорядоченных аппетенций согласно филогенетической программе ведет животное от одной стимулирующей ситуации к другой, причем — всегда от более общей, легче находимой к более специальной, которую трудно было бы найти, если бы первый механизм запуска, производящий переключение с аппетенций первого порядка на аппетенцию второго порядка, не указывал к ней путь.

Цепи аппетенций и механизмов запуска, участвующих в такой системе, могут образовывать «вилку», когда после достижения стимулирующей ситуации, к которой ведет аппетентное поведение первого порядка, имеется возможность нескольких дальнейших способов поведения, т. е. пробуждается несколько дальнейших аппетенций.

Самец колюшки, у которого весной, с возрастанием продолжительности дня, гормональным путем развивается готовность к размножению, начинает сначала перемещаться из глубокой воды в мелкую и продолжает это аппетентное поведение до тех пор, пока не оказывается в заросшем растениями спокойном мелководье. В этой ситуации он завладевает определенной областью, которую более не покидает. При этом меняется его «установка» (готовность к определенным формам поведения), что внешним образом сообщается собратьям по виду изменением окраски. С этого момента самец колюшки в равной мере готов строить гнездо, сражаться с соперниками и ухаживать за самкой, вести ее к гнезду и там с нею нереститься. Таким образом, стимулирующая ситуация, достигнутая аппетентным поведением первого порядка, составляет предпосылку для одновременного возникновения нескольких различных аппетенций.

Подобная иерархически организованная система инстинктов «пластичнее» простого импульсивного действия, поскольку каждый из многих последовательно включаемых механизмов запуска получает информацию об условиях окружающей среды в данный момент и приспосабливает к ним поведение. Сверх того многие участвующие в общем процессе и направляющие его в пространстве таксисы также вносят значительный вклад в приобретение информации.

Иерархические системы инстинктов обладают особой приспособительной способностью, экономящей время и энергию: в определенных случаях отдельные члены цепи поведения могут опускаться.

Когда сокол в предыдущем примере сталкивается с отдельным скворцом, то он не производит маневр отрезания от стаи и переходит прямо к умерщвлению. Соответствующие «сокращения» не всегда удается вызвать. Нередко животное «застревает» в обязательной последовательности действий.

Эта приспособительная способность производит впечатление «разумности», хотя на самом деле достигается посредством функций, служащих для приема-переработки текущей информации. Она относится к категории когнитивных процессов, действующих без обучения. И именно эти инстинктивные процессы являются основой, на которой развились механизмы обучения. Механизмы, получающие текущую информацию, независимы в своем действии от процессов обучения, добавляющихся на высшем уровне, но составляют предпосылку для их возникновения. Без них были бы невозможны процессы адаптивной, или «телеономной», модификации поведения путем обучения.

1) Прокладывание путей посредством упражнения,

2) ослабление стимулов вследствие привыкания,

3) усиление избирательности механизмов запуска вследствие привычки

— возможны лишь на основе врожденного механизма запуска и аппетентного поведения. Это в особенности справедливо в отношении когнитивной функции обучения посредством успеха. Возникновение этой высшей формы обучения имело предпосылкой наличие систем:

• аппетентного поведения,
• врожденного механизма запуска и
• конечной целевой ситуации.

5. РАЗОБЛАЧЕНИЕ ТАИНСТВ ОБУЧЕНИЯ.

До сих пор в сознании большинства моих читателей процесс ОБУЧЕНИЯ выступал, как некий монолит с единой неразделимой функцией, естественным и чудесным образом обеспечивающей, как своеобразная губка, впитывание сознанием учащегося некоторой информации, постигаемой в ходе учебного процесса.

Теперь им предстоит узнать, что на самом деле «монолита» обучения в природе не существует, а существуют весьма непохожие по своей психической природе и по динамике процессы, собирательно обозначаемые понятием «обучение». Эти процессы имеют слоистую структуру, где верхний слой представлен феноменами разумными, обеспечиваемыми лобными долями неокортекса, а нижний — глубинный слой коренится в доразумных структурах мозга, несущих в себе иррациональное — инстинктивное поведение, которое способно и усилить — интенсифицировать работу разумных этажей ума, и ослабить, а то и вовсе заблокировать их. Такими доразумными иррациональными процессами, не просто участвующими в обучении, но обеспечивающими их энергетически являются т.н.: «запечатление», «уклонение», «тренировка», «сенситивизация», «десенситивизация» и «привыкание». Их полезно различать, чтобы в случае необходимости во время «включать» адекватные конкретной ситуации, в которой находится конкретный ребенок, и «выключать» неадекватные.

Основная причина трагедий, происходящих в педагогической жизни, заключается в том, что не только дилетанты родители, но и т.н. «профессионалы» с педагогическим образованием чаще всего не подозревают о разнице внутренних приключений, происходящих с транслируемой ими учебной информацией в умах детишек, переживающих «счастье» учиться у таких «педагогов».

1) МОДИФИКАЦИЯ ЖИВОГО ОРГАНИЗМА И ЕГО ПОВЕДЕНИЯ: ВРОЖДЕННЫЕ И ВЫУЧЕННЫЕ ПРОГРАММЫ ПОВЕДЕНИЯ.

Модификация это изменение организма или его поведения под воздействием внешних условий. В ее основе — наследственные задатки: врожденные программы адаптации — изменения и самого организма, и его поведения, прописанные в генотипе и формирующие и его анатомию, и физиологию, и внешний образ —фенотип. Любое различие в условиях окружающей среды, в которой вырастают два генетически одинаковых индивида, влечет за собой различие в фенотипе. Но такие модификации строения организма под влиянием среды не обязательно полезны для сохранения вида. Если в ответ на определенное внешнее влияние регулярно происходит модификация, представляющая телеономное (способствующее сохранению вида — целесообразное) приспособление именно к этому влиянию, то соответствующая модифицируемость — результат предшествующего отбора.

Например: если на большой высоте, с уменьшением содержания кислорода при низком давлении воздуха, человеческая кровь обогащается гемоглобином и красными кровяными тельцами или, если собака в холодном климате приобретает более густую шерсть или, если растение, растущее при слабом свете, вытягивается в длину и тем самым доставляет своим листьям лучшее освещение —

все эти адаптивные модификации — следствие не только внешнего влияния, но также и встроенной генетической программы, выработанной геномом по методу проб и ошибок и составляющей уже готовое приспособление к среде.

Такой вид поведения, опосредованно обусловленный генетической информацией, но не имеющий непосредственно выражающего его генетического кода (текста) называется «открытая программа» (открытая к изменениям) — когнитивный механизм, сформированный данным представителем животного вида в ходе его собственной прижизненной активности и способный приобретать и накапливать информацию о внешней среде, не заключенную в геноме. Если же изменения организма происходят исключительно под воздействием информации, содержащейся в геноме, это «замкнутая» или «закрытая» (неизменная, законченная и неподдающаяся персональным модификациям)программа поведения. Таким образом вся человеческая педагогика — развитие тенденций, заложенных в основе открытых программ поведения. Применение организмом самой подходящей из способностей, содержащихся в открытых программах, есть процесс приспособления.

Противопоставляя понятия «врожденного» и «выученного» следует помнить, что ЛЮБАЯ СПОСОБНОСТЬ К ОБУЧЕНИЮ И ЛЮБОЕ ОБУЧЕНИЕ ОСНОВЫВАЕТСЯ НА ОТКРЫТЫХ ПРОГРАММАХ, перерабатывающих негенетическую информацию, однако с использованием заложенных в геноме врожденных программ ее обработки.

Адаптивные модификации существуют на всех ступенях органического развития, начиная с самых низших живых существ. Например у бактерий, если их выращивают в бедной фосфором среде, разрастаются те химические структуры клетки, которые служат для усвоения этого вещества. Бактериям нужно некоторое время для такого переключения; и если их затем внезапно возвращают в богатую фосфором среду, то они сначала «объедаются» фосфором, пока адаптивная модификация структуры клеток не изменит в обратном направлении их способ питания. Описанная функция бактерий наводит на мысль о процессе обучения.

Отличительный признак процесса ОБУЧЕНИЯ: приспособительное изменение происходит не в формулах генетического кода, не в транскрипциях белковых молекул, а в структурах органов чувств и нервной системы и выражается в новых программах поведения, которые передаются от особи к особи не «вместе с кровью» — в «тексте» генетического кода, а путем обучения, происходящего в форме имитации новаторского поведения старшей во времени и оттого авторитетной особи более молодой и оттого некомпетентной особью данного животного вида. В этом и состоит приобретение информации, а также ее накопление.

Адаптирующая модификация — особый когнитивный процесс. Он может не только накапливать информацию (как геном), но и учитывать кратковременные изменения окружающей среды. При любой адаптивной модификации поведения высших организмов изменяются структуры их центральной нервной системы — перестраиваются ансамбли нервный клеток. Адаптивная модифицируемость центральной нервной системы высших животных опирается на сложные нейронные структуры, лежащие в основе открытых программ и создающие возможность обучения.

Теперь иллюзии о том, что, якобы, человек до всякого индивидуального опыта есть чистый лист, «tabula rasa» выглядят нелепыми и безграмотными. К тому же они заслоняют центральную проблему любого обучения: как взаимодействуют в ходе обучения наследственные («закрытые») и приобретенные путем обучения («открытые») программы поведения?

Степень важности этой проблемы трудно переоценить. Все неудачи в педагогике, так или иначе, обусловлены противоречиями и конфликтами наследственно запрограммированного поведения с разумными поведенческими стратегиями и проектами. Так, например, программу поведения, именуемую «10 заповедей И. Христа» при всей ее бесспорной привлекательности за 2000 лет существования в антропоморфной среде удалось реализовать лишь очень немногим представителям вида Гомо Сапиенс. И то далеко не в полном комплекте. И исключительно в специально созданной — «стерильной» — социальной среде закрытых от остального общества коммун и резерваций (скитов, монастырей). Объясняется это не содержательными недостатками самой программы, а незрелостью педагогических технологий, не способных примирить инстинктивные импульсы неизменно животной в своей основе человеческой души с ее же разумными открытиями и модификациями.

2). СВИДЕТЕЛЬСТВО ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЙ ЭМБРИОЛОГИИ

При выполнении открытой программы осуществляется когнитивная приспособительная функция. Внешнее воздействие доставляет информацию, определяющую выбор той из предусмотренных наследственной программой моделей поведения, которая лучше всего подходит к ситуации. Пример: эмбриология внешнего клеточного слоя у эмбрионов позвоночных. В зависимости от места, где находятся клетки эктодермы в теле зародыша, они могут образовать верхний слой кожи, части глаза или головной мозг со спинным мозгом. Каждая клетка эктодермы содержит информацию, нужную для построения любого из этих органов. Какая из этих программ будет выполнена, зависит от влияний, исходящих от окружения.

1. Если предоставить клетки самим себе, например, в куске, вырезанном из брюшной стороны зародыша лягушки, то эктодерма всегда образует лишь верхний слой кожи.
2. Если клетка оказывается в близкой окрестности спинной струны, предшественницы позвоночного столба, то она образует спинной мозг и головной мозг.
3. Там же, где позже к эктодерме приближается выпячивающийся из головного мозга глазной пузырек, она образует точно в надлежащем месте хрусталик.

В каждом случае такую специальную форму развития «индуцируют» влияния, исходящие от окрестных образований: если пересадить зародышу лягушки кусочек Chorda dorsalis под кожу живота, то в лежащей над ним эктодерме формируется кусочек нервного ствола.

Первоначально имеющиеся возможности всегда богаче проспективного функционального предназначения каждого участка ткани, потому что это последнее в каждом случае зависит от места, где развиваются ее соответствующие куски. Влияния, исходящие от этого места, индуцируют одно из возможных направлений развития, и, когда оно продвинется в достаточной степени, оно окончательно детерминируется.

Все разнообразные виды явлений, происходящих при адаптивных модификациях, по существу, сходны с только что указанными процессами эмбриогенеза. Не существенно, исходит ли индуцирующее влияние от окрестности некоторого участка ткани внутри зародыша или от внешнего — социального окружения организма. Система, способная к модификации, всегда содержит генетическую информацию для всех подпрограмм, которые она потенциально способна осуществить.

Любое обучение под действием внешних влияний осуществляет ту из разнообразных возможностей открытой программы, которая лучше всего подходит к внешней ситуации. Сами эти внешние воздействия также «предусмотрены», т. е. встроены в программу на основе предшествующих процессов приспособления. Такие влияния на процесс обучения программируются жестко и специфично. Крысу нельзя отучить от поедания некоторого вида пищи никакими болезненными наказаниями, за исключением стимулов, вызывающих неприятные ощущения в органах пищеварения.

Обучение, по существу, сходно с процессом механики — индукцией. В одном существенном отношении индукция в механике развития отличается от обучения. После того как под действием индукции достигается сужающая детерминация, процесс уже необратим. Выученное же поведение может быть забыто или даже превращено обратной дрессировкой в свою противоположность. Хотя есть процессы обучения, которые не обратимы и фиксируются раз и навсегда:

1) процессы т.н. запечатления, закрепляющие объект, которому адресовано инстинктивное поведение,

2) процессы, в которых приобретаются интенсивные реакции уклонения, оставляющие, особенно у молодых индивидов, неизгладимый след в виде «психических травм».

3). ФОРМИРОВАНИЕ ПОВЕДЕНИЯ ПОСРЕДСТВОМ УПРАЖНЕНИЯ

Ряд адаптивных изменений вызывают процессы, именуемые «тренировка«. Например, у только что вылупившихся из яйца каракатиц реакция поимки добычи уже в первый раз происходит с совершенной координацией, хотя и заметно медленнее, чем после многократного повторения. Впоследствии улучшается также и точность прицела. При клевательном движении только что вылупившихся цыплят домашней курицы попадание в цель не играет никакой роли в улучшении этой формы движения. Цыплятам надевались очки, призматические стекла которых имитировали боковое смещение цели. Цыплята так и не научились корректировать отклонение и все время продолжали клевать в ожидаемом направлении, мимо цели. Но после некоторого упражнения это движение имело гораздо меньший разброс.

4). СЕНСИТИВИЗАЦИЯ

Сенситивизация (выработка чувствительности) — означает итоговое снижение пороговых значений, запускающих реакцию ключевых стимулов, когда формирование моторики поступка вызывается повторным запуском некоторой реакции.

Первая реакция животного на новый стимул сопровождается тревогой и, как следствие, кратковременным обострением внимания, которое, в свою очередь, улучшает запоминание. Состояние тревоги, вызванное сенситивизацией, имеет значение для сохранения вида лишь в тех случаях, когда однократное столкновение с некоторой стимулирующей ситуацией предвещает ее вероятное повторение. Это особенно относится к стимулам, вызывающим бегство. Слегка клюнутый дождевой червь, избежавший гибели благодаря быстрой реакции бегства, правильно поступает, «считаясь» с тем, что опасный дрозд может снова оказаться на его пути. Сенситивизация становится особенно важной для сохранения вида, когда объект реакции — враг или добыча, регулярно встречается стаями, как это часто бывает у многих организмов открытого моря. Один из самых впечатляющих примеров сенситивизации поведения поимки добычи — так называемая «feeding frenzy»‘ у глубоководных морских рыб, например у акул, макрелей или сельдей. Поймав несколько особей добычи, рыбы кажутся буквально обезумевшими («frenzy» означает помешательство) и бессмысленно хватают все вокруг себя, причем пороговые значения ключевых стимулов снижаются настолько, что, например, тунцы хватают толстые крючки без приманки. На этом основана техника рыболовства в тропических морях.

У низших животных сенситивизация — широко распространенная форма обучения.

Как при моторном прокладывании путей (тренировка), так и при сенситивизации улучшение функции системы достигается самим ее функционированием, что составляет одну из определяющих особенностей обучения. Но в обоих случаях еще отсутствует другой признак обучения — ассоциация: образование новой связи между двумя нервными процессами, которые до этого индивидуального процесса обучения функционировали независимо друг от друга. Ассоциация характерна для всех процессов обучения, рассматриваемых в дальнейшем.

5). ПРИВЫКАНИЕ

Стимулирующая ситуация, запускающая при первом столкновении с нею реакцию определенной интенсивности, впоследствии теряет некоторую степень действенности, а после ряда повторений постепенно лишается запускающей силы т.к. происходит привыкание к стимулу = адаптация к ощущению. Исчезновение реакции не зависит от того, следует ли за соответствующим ключевым стимулом дрессирующая, «усиливающая» ситуация стимулирования или нет. Во многом это явление подобно уставанию. Его важное для сохранения вида значение в том, что оно предотвращает уставание только соответствующей реакции и прежде всего в ее моторном (исполнительском) аспекте. Цель эта достигается тем, что привыкание касается лишь стимулов вполне определенного вида.

Например, гидра отвечает на целый ряд различных стимулов тем, что стягивает свое тело и щупальца в как можно меньшее пространство. Сотрясение подкладки, прикосновение, небольшое движение окружающей воды, химические или тепловые раздражения — все это производит одно и то же действие. Но если гидра поселяется в медленно текущей воде, где ее тело все время колеблется в разные стороны вследствие завихрений потока, то это стимулирующее действие потока постепенно перестает запускать описанное поведение и полип широко распускает свое тело и щупальца, позволяя им пассивно следовать движению среды. Но при этом пороговое значение всех других стимулов, запускающих стягивание, не меняется. Если бы стимулы потока не совсем утратили свое действие, а снова и снова вызывали хотя бы очень слабое стягивание гидры, моторная функция реакции уставала бы, а тем самым снижалась бы также способность реагировать на все другие стимулы. Этому и препятствует привыкание к стимулу.

Привыкание можно назвать десенситивизацией, выработкой нечувствительности.

«Адаптация к ощущению» вводит в заблуждение: языковая форма вызывает представление, будто имеются в виду процессы, происходящие в органе чувства, подобные адаптации сетчатки нашего глаза к свету и темноте или изменению величины зрачка, служащим для того, чтобы приспособить чувствительность нашего глаза к различным условиям освещения. Этот процесс можно называть привыканием: человек, выходящий ночью из ярко освещенной комнаты, может, разумеется, сказать: «Мне надо сначала привыкнуть к темноте». Но в том смысле, как мы понимаем здесь слово «привыкание», оно означает процессы, которые лишь в немногих случаях, как, например, в случае глаза, могут быть сведены к изменениям в самом органе чувства, а происходят в центральной нервной системе. Кроме того, они большею частью долговременнее подлинных адаптаций органов чувств.

Привыкание к стимулу на примере «клохтания» индюка происходит не в органе чувства. Клохтание вызывается разнообразными звуками, и если с помощью генератора звуков производится краткий звук постоянной высоты, повторяющийся через некоторые промежутки времени, то вначале индюк клохчет на каждый из этих стимулов, потом он делает это все реже и наконец совсем перестает. Когда затем производятся звуки другой высоты, то оказывается, что возникшая таким образом десенситивизация относитсялишь к очень узкой области высот, примыкающей сверху и снизу к высоте стимулирующего звука.

Что адаптация или уставание происходит не в самом органе чувства показывает опыт: когда раздаётся звук, уже переставший действовать, такой же высоты и длительности, как раньше, но гораздо более тихий, он вновь произвел полное запускающее действие, как если бы был предложен совсем другой звук.

Специфическая сенситивизация по отношению к данному стимулу произошла не в органе чувства, потому что этот орган в своем адаптированном или уставшем состоянии реагировал бы на тихий звук еще намного слабее, чем на звук прежней силы.

Чтобы разрушить привыкание к целой ситуации достаточны малые изменения. Например, пара дроздов, высиживавших птенцов, изгнала из своего участка птенцов первого выводка, когда следующий выводок приближался к возрасту оперения. Когда в клетку заперт молодой самец, предохраненный таким образом от нападений родителей, то взрослые птицы привыкли к присутствию неустранимого сына, так как стимул был некоторым образом скрыт. Они не обращали больше внимания на клетку и ее обитателя. Но когда клетка неосторожно передвинута в другое место, «адаптация» была уничтожена и оба родителя яростно набросились через решетку на молодого самца.

Процесс «адаптации» в ряде случаев кажется нецелесообразным. Ряд специфических форм реагирования, которые, вопреки их очевидному значению для сохранения вида, скоро десенситивизируются и лишь при первом выполнении проявляют свою полную интенсивность. Даже после нескольких месяцев «отдыха» реакция и отдаленно не достигла той интенсивности, какую она имела в первый раз. Даже сильнейший стимул, дрессирующий, т. е. «подкрепляющий», реакцию, а именно преследование живой совой, вырвавшей у зяблика несколько перьев, никоим образом не произвел ожидаемого действия, т. е. не снял притупления этой реакции. Трудно себе представить, чтобы механизм, столь очевидным образом произведенный эволюцией для определенной функции и столь высокодифференцированно выполняющий ее, был создан для того, чтобы развить свою деятельность один раз или самое большее два раза в жизни индивида.

Иногда десенситивизация доставляет полезную для приспособления информацию. Например,

у индюков имеется механизм запуска реакции бегства от хищных птиц, отвечающий очень простой конфигурации стимулов: все, что выделяется черным силуэтом на светлом фоне и движется с определенной угловой скоростью, связанной определенным соотношением с собственной длиной, для дикой индейки является «хищной птицей», например муха, медленно ползущая по белому потолку, точно так же, как пролетающий в небе сарыч, вертолет или воздушный шар. Форма, как таковая, оказалась безразлична: привыкание к определенному объекту происходило столь быстро, что в каждом случае действеннее всех оказывался тот, который дольше всего не предъявлялся подопытному животному. На свободе дикие индейки проявляли самую сильную «реакцию на хищную птицу», когда показывался дирижабль, раз или два в год пролетающий над местностью, гораздо меньшей была реакция на значительно чаще видимые вертолеты и самая слабая — на сарычей, почти ежедневно круживших над нами.

Процесс привыкания, или десенситивизации, отличается от простейших процессов модификации поведения — прокладывания путей и сенситивизации: он сопровождается ассоциацией, устанавливающей связь врожденных механизмов запуска с весьма сложными функциями распознавания образов. Эта связь осуществляет особое торможение: в привычной стимулирующей ситуации врождённые ключевые стимулы теряют свое запускающее действие, но сохраняют его во всех других, даже очень мало отличающихся комбинациях с другими стимулами.

6). ПРИУЧЕНИЕ

«Привычка«. Существует процесс привыкания к ранее тягостному стимулу, так что он перестает действоватьили,вернее, восприниматься и, таким образом, более нами не осознаетсяили осознаётся, но оценивается с иным знаком и вызывает иную реакцию. Привыкание это вместе с тем и процесс, когда определенная стимулирующая ситуация или способ поведения вследствие многократного повторения становятся приятными и даже необходимыми. В этом случае возникает «ассоциация«, устанавливающая связь между ключевыми стимулами, действующими на аппарат запуска, и комплексом стимулов окружающей ситуации, повторно сопровождающих такие ключевые стимулы.

Реакция, которая первоначально могла быть вызвана простой конфигурацией ключевых стимулов, в дальнейшем нуждается для запуска во всем комплексе стимулирующих данных, как врожденных, так и «привычных». Ассоциация действует прямо противоположно, чем при десенситивизации. Там она прекращает действие первоначальных стимулов, а здесь ключевые стимулы действуют только в соединении с привычной стимулирующей ситуацией.

Значение этого процесса для сохранения вида — в усилении избирательности механизма запуска.

Примеры.

Птица, долго содержавшаяся в клетке и годами евшая из одного и того же блюдца, может умереть с голоду, если это блюдце разобьется и ей предложат есть из другой посуды. Патологическим образом приучение проявляется у людей со старческим слабоумием, у которых малейшее изменение обстановки расстраивает осмысленное поведение.

Только что вылупившийся серый гусь «приветствует», а затем бежит следом за любым предметом, отвечающим на его «свистки покинутости» ритмическими звуками средней высоты и при этом движущимся. Если гусенок проделал это один или несколько раз по отношению к человеку, то в дальнейшем очень трудно побудить его следовать за гусыней или чучелом; а если терпеливо приучить его к этому, он не проявляет уже той интенсивности и верности, какую вызывает у него первый объект.

Запечатление в реакции следования гусенка, независимо от того, направлено ли оно на человека или гусыню, вначале относится лишь к виду, а не к индивидуальности запечатленного объекта. Уже способный к бегу и однозначно запечатленный на гусей, маленький гусенок может быть еще без труда перемещен из одной гусиной семьи в другую. Но если он следовал за своими родителями около двух полных дней, то он начинает уверенно узнавать их индивидуально, и несколько раньше по голосу, чем по чертам лица.

Это избирательное привыкание гусенка к индивидуальности своих родителей происходит без участия положительной или отрицательной дрессировки.

Случается, что гусенок теряет своих родителей в течение первого часа следования за ними и тогда пытается примкнуть к какой-нибудь другой гусиной паре с выводком, большей частью изгоняющей такого чужака укусами. Но эти неприятные переживания с чужими собратьями по виду не

предохраняют его от повторения такой ошибки, а если он снова находит своих родителей, никак не побуждают его крепче их держаться. Напротив, кажется, что даже недолгое следование за чужими гусями стирает образ родителей: как показывают наблюдения, гусенок, однажды потерявший родителей и приставший к чужой паре, склонен снова и снова это повторять. Связанные с этим неприятные переживания, по-видимому, не действуют на его поведение.

У человеческого младенца примерно двухмесячного возраста, только что выработавшего моторику улыбки, этот вид приветствия может быть запущен с помощью очень простых макетов. Наряду с конфигурацией двух глаз и переносицы здесь существенно кивающее движение головы, причем оптическое воздействие усиливается отчетливой границей волос. Как добавочный ключевой стимул действует ухмыляющийся рот с высоко оттянутыми вверх уголками. Сначала детский воздушный шар с грубо нарисованными на нем признаками действовал так же, как кивающий воспитатель. Но через несколько недель, в течение которых младенец чаще улыбался подлинным людям, чем макетам, действие простого макета почти внезапно исчезало.

Научившись отличать, «как выглядит человек», ребенок боялся теперь разрисованного воздушного шара, которому раньше улыбался, хотя шар не причинил ему никаких неприятных переживаний, так что здесь не могло быть отрицательной дрессировки.

Значительно позже, между шестым и восьмым месяцами жизни, запускающий улыбку механизм еще раз повышает свою избирательность, на этот раз резким скачком. Ребенок начинает, как говорят воспитатели, «дичиться» посторонних, и с этого времени приветствует улыбкой только мать и нескольких других хорошо знакомых людей; по отношению ко всем остальным он заметным образом проявляет поведение бегства или избегания. Вместе с процессом обучения, приводящим к личному узнаванию определенных людей, в ребенке пробуждаются важные процессы образования человеческих связей.

Самые ужасные последствия получаются, когда у ребенка отнимают возможность шаг за шагом повышать избирательность механизмов запуска своего социального поведения и устанавливать тем самым социальные связи с определенными лицами; между тем это происходит и по сей день в больницах и детских учреждениях, где все время меняется персонал. 

Несомненно также, что, когда человеческий младенец «дичится», это происходит вследствие приучения, не связанного с отрицательной дрессировкой, т. е. с неприятными переживаниями от общения с чужими людьми. Напротив, чем меньше чужих видит маленький ребенок, тем сильнее он дичится.

7). РЕАКЦИИ ИЗБЕГАНИЯ, ВЫЗЫВАЕМЫЕ «ТРАВМОЙ»

Ключевой стимул, врожденным образом вызывающий реакцию бегства максимальной интенсивности, часто уже после единственного воздействия неразрывно ассоциируется с сопровождающей его и непосредственно предшествующей ему общей стимулирующей ситуацией.

У плоских червей световой сигнал, который уже сам по себе, возможно, вызывает незаметную, еще допороговую реакцию бегства, усиливает свое действие при ассоциации с некоторым стимулом, врожденным образом запускающим сильную реакцию бегства.

У высших животных приобретение реакций бегства, как и привыкание, ассоциируется с функцией комплексного распознавания образов. Собака, однажды застрявшая во вращающейся двери и испытавшая вследствие этого крайний испуг, с тех пор избегала не только всех вообще вращающихся дверей, но также, очень специальным образом, даже отдаленной окрестности того места, где она пережила травму. Если ей приходилось пробегать по соответствующей улице, то еще до приближения к этому месту она переходила на противоположный тротуар и мчалась мимо него галопом, поджав хвост и опустив уши.

8). ЗАПЕЧАТЛЕНИЕ (ИМПРИНТИНГ)

Необратимая фиксация некоторой реакции на стимулирующей ситуации, встреченной индивидом лишь несколько раз в своей жизни.

Неразрушимая ассоциация формы поведения с ее объектом устанавливается в такое время, когда она еще вовсе не способна проявляться, а в большинстве случаев не может быть обнаружена даже в виде следов. Сенситивный период, в течение которого возможно запечатление, часто располагается в онтогенезе индивида очень рано и в ряде случаев ограничивается немногими часами, но всегда довольно отчетливо определен. Однажды совершившаяся детерминация объекта уже не может быть обращена. Здесь кроется тайна сексуальных человеческих перверсий.

Животные, сексуально запечатленные на другой вид, навсегда и непоправимо «извращены».

Большинство известных процессов запечатления относится к социальным формам поведения.

Запечатлеваются:

1. реакция следования у птенцов выводковых птиц,
2. соперническая борьба у многих птиц,
3. сексуальное поведение.

Неправильно говорить, что такая-то птица или такое-то млекопитающее запечатлены, например «запечатлены на человека». То, что таким образом определяется, — это всегда лишь объект некоторой вполне определенной формы поведения. Птица, сексуально фиксированная на чужой вид, может никак не проявлять это в других отношениях, например в отношении сопернической борьбы или иного социального поведения. У серых гусей детские реакции следования и иные социальные формы поведения очень легко запечатлеваются на человека; однако сексуальное запечатление при этом не происходит.

Поведение ловли добычи у сов запечатлевается на определенный вид животных, служащих добычей. Если в течение сенситивного периода это запечатление не произошло, то индивид навсегда остается неспособным поймать добычу.

Запечатление связано множеством переходов с другими процессами ассоциативного обучения. Обучение характерному для вида способу пения у многих птиц связано с некоторым сенситивным периодом и необратимо, как типичные процессы запечатления.

Отчетливо отличается от процессов запечатления процесс присоединения цыпленка курицы к матери или к некоторому замещающему объекту. Такие явления больше похожи на обычные процессы обучения, чем на типичное запечатление.

Так же как привыкание и приучение, запечатление «ассоциируется» с комплексными процессами распознавания образов, и так же как в тех двух процессах, при запечатлении выученное «закладывается во врожденный механизм запуска». Тем самым запечатление делает этот механизм более избирательным.

Запечатление осуществляет при восприятии запускающей комбинации стимулов абстракцию.

Сексуальные реакции селезня кряквы, воспитанного в обществе самки пеганки, запечатлеваются не на этот индивид, а на этот вид. При выборе между многими пеганками этот селезнь почти никогда не выбирает свою «партнершу по запечатлению» — чему препятствуют механизмы, сдерживающие инцест, — а предпочитает другую представительницу того же вида.

Возможно, в процессе запечатления играют некоторую роль какие-то вознаграждающие, т. е. дрессирующие, стимулы, позволяющие истолковать запечатление как условную реакцию в смысле И. П. Павлова. Против этого говорит то, что запечатленный объект часто оказывается твердо детерминированным к такому моменту времени, когда животное ни разу еще не выполнило, даже в виде слабого намека, относящуюся к этому объекту форму поведения.

Галка незадолго до вылета из гнезда сексуально запечатлена, хотя можно с уверенностью утверждать, что к этому моменту у нее никогда не было даже намека на сексуальное настроение. Должно пройти еще два года, прежде чем у нее пробудится инстинктивное поведение копуляции, которое должно производить важнейшее дрессирующее действие в качестве окончательного акта, удовлетворяющего побуждение.

По всей вероятности, запечатление есть ассоциативный процесс обучения того же рода, что и оба описанных в предыдущих разделах. Ввиду своей необратимости и своей связи с точно определенными фазами онтогенеза запечатление имеет более отчетливый характер индукции, чем все другие процессы обучения.

Невозможно все процессы обучения объяснить с помощью единственной, всеохватывающей теории. То, что при этом называется «обучением», — это не существующий в действительности промежуточный предмет между процессами, описанными выше, и другими, в основе которых лежит совершенно иная и более сложная организация нервных процессов.

6. НОВАЯ ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ.

Все животные с развитой ЦНС (включая человека) способны приобретать знания эффективнее. Их нервные аппараты, обеспечивающие познание, сформировались независимо друг от друга, посредством конвергентного приспособления.

Конвергенция (сближаться, сходиться) — схождение признаков в процессе эволюции неблизкородственных групп организмов, приобретение ими сходного строения в результате существования в сходных условиях и одинаково направленного естественного отбора. В результате конвергенции органы, выполняющие у разных организмов одну и ту же функцию, приобретают сходное строение/

1) ОБУЧЕНИЕ ПОСРЕДСТВОМ ПРОБ И ОШИБОК возникло посредством установления новой связи между уже существовавшими механизмами, способными действовать независимо друг от друга.

Импульсивное поведение состоит из

1) аппетентного поведения (поиск запускающей ситуации стимулирования)

2) срабатывания врожденного механизма запуска и выполнения генетически запрограммированной последовательности поведения с

3) достижением в конце ее завершающей ситуации, удовлетворяющей побуждение.

Цепь из трех отдельных процессов — основа, из которой возникло обучение посредством проб и ошибок.

Линейная последовательность процессов приобретает новые неожиданные системные свойства т.к. конечный успех начинает производить обратное модифицирующее воздействие на ведущие к нему формы поведения.

Формы поиска, более или менее случайно входившие в аппетентное поведение, усиливаются обратным воздействием, если выполнение всей последовательности достигает успеха, способствующего сохранению вида, а в противном случае ослабляются. Успех действует, как «вознаграждение» «подкрепление», а неудача — как «наказание».

С новой обратной связью возникает когнитивный процесс, доставляющий индивиду за один раз больше информации — поскольку может извлекать её не только из успеха (как геном), но и из неудачи, чем метод генома мог бы доставить, в самом благоприятном случае, в течение целого поколения.

Он действует не как геном, «пробующий» наудачу существенные и несущественные факторы, а опирается на испытанные врожденные рабочие гипотезы —  те, которые встроены в систему поведения всех высших животных в виде механизмов приобретения текущей информации. Тем самым поведение, модифицируемое методом проб и ошибок, направляется в сторону большей вероятности успеха.

2). МИНИМАЛЬНАЯ СЛОЖНОСТЬ (НЕРВНОЙ) СИСТЕМЫ

Обучение посредством успеха не могло возникнуть у животных, лишенных центральной нервной системы. Система, способная оценить как источник знания успех или неудачу некоторой предыдущей формы поведения и применить результат такой оценки для обратного модифицирующего действия на механизм этой формы поведения, имеет своей предпосылкой существование нескольких не слишком простых, эффективно действующих подсистем.

Для большинства систем поведения, адаптивно модифицируемых обучением, должны быть выполнены три предпосылки:

1) Форма поведения, с которой начинается все действие, должна быть «широко открытой», т. е. иметь программу, предоставляющую возможность разнообразных адаптивных модификаций; такая программа предполагает особенно большой запас генетической информации.

2) Должна каким-то образом «заноситься в протокол» или «запоминаться» форма, какую имели вводные звенья цепи действий при ее последнем выполнении, и эта запись должна связываться с обратным сообщением об успехе.

3) Это обратное сообщение должно быть достаточно надежным. Завершающее действие, которое удовлетворяет побуждение, или целевая стимулирующая ситуация должны быть столь однозначно определены внутренними и внешними рецепторными процессами, чтобы с достаточной вероятностью исключить ошибочное сообщение об успехе или неудаче. Иными словами: рецепторный аппарат, передающий обратные сообщения, должен выполнять функции, аналогичные функциям врожденного механизма запуска.

Система поведения, способная к такой функции, тем самым никак не может быть простым «рефлексом» (по И. П. Павлову). Конечно, существуют простые «рефлекторные» реакции избегания, которые возникают путем простой ассоциации между реакцией бегства и приобретенным запускающим действием некоторой стимулирующей ситуации; они имеют внешнее сходство с рассматриваемыми здесь процессами обучения. Но нам не известен ни один случай, когда бы удалось адаптивно модифицировать некоторую систему поведения посредством дрессирующих, т. е. положительно действующих, «вознаграждающих» стимулов без участия аппетентного поведения.

3). ПОИСК ЭНГРАММЫ (СЛЕДОВ ОБУЧЕНИЯ)

Энграмма (знак в памяти, оставляемый обучением) не локализована в каком-либо определенном месте мозга, а заключается в организации, связывающей всевозможные части мозга. Сегодня мы не можем сказать, какие физиологические процессы лежат в ее основе.

Все функции обучения разыгрываются в синапсах, т. е. в соединениях, связывающих отдельные нервные элементы.

4). ВРОЖДЕННЫЕ НАСТАВНИКИ (МЕХАНИЗМЫ ОБУЧЕНИЯ).

Открытая программа тех механизмов поведения, которыми каждый индивид снабжается в начале жизненного пути, сконструирована так, что оставленные открытыми переменные части ее относятся к условиям окружающей среды, не предсказуемым в их особенностях, в их временном и пространственном осуществлении, но постоянным в жизни индивида.

Только что вылупившийся серый гусь не может знать, как выглядят индивиды, которые являются его родителями и за которыми ему придется следовать в течение месяцев; молодая пчела не может иметь врожденной информации о географическом строении окрестностей ее улья. Способность узнавать отдельных собратьев по виду и способность приобретать посредством дрессировки навыки отыскания пути представляют собой примеры установок обучения, доставляющих информацию, которая не может быть получена ни от генома, ни от механизмов приобретения текущей информации.

Предпосылка открытой программы — филогенетически приобретенная (связанная с геномом) информация:

1) сначала морфогенез создает нейтральные устройства (например: врожденную установку обучения), позволяющую мгновенно ассоциировать очень сильный стимул к бегству со всей сопровождающей его стимулирующей ситуацией.

Структура аппарата подкрепления успехом построена на основе информации, заключенной в геноме. Именно это структурирование направляет обучение на целесообразные пути.

2) Из него вырастают «наставники», заботящиеся о том, чтобы открытые места различных программ всегда заполнялись способом, содействующим сохранению вида. Но сами эти структуры должны быть как можно меньше подвержены изменению вследствие модификации, чтобы ничего не потерять из содержащейся в них врожденной информации. Если в некоторой системе форм поведения имеется подсистема, способная сильно модифицироваться обучением, значит другие подсистемы должны быть резистентны (устойчивы , невосприимчивы к внешнему воздействию) по отношению к модификациям, чтобы обеспечить выполнение учебной программы модифицируемых частей.

Врожденные механизмы обучения существуют «априорно», предшествуя  обучению, чтобы сделать его возможным.

Где в комплексной системе форм поведения находятся те места, где содержится генетически закрепленная открытая программа процессов обучения?

Лежащая в основе всего этого генетическая информация может быть заложена в самые различные механизмы органов чувств и нервной системы:

1) В чисто рецепторные механизмы запуска, говорящие организму, что во внешнем мире что-то «не в порядке»: слишком сухо, слишком влажно, слишком тепло, слишком холодно, слишком светло, слишком темно, соленость воды может быть слишком высокой или слишком низкой, биотоп может доставлять слишком мало укрытий или содержать слишком много препятствий для обзора и т. д. и т. п. Моторное возбуждение, владеющее животным, может принимать самые разнообразные формы и происходить на самых разных уровнях организации, от простейшего кинезиса до сложных, целенаправленных способов поведения, включающих обучение и понимание. Во всех случаях адаптивная модификация затрагивает формы поведения, связанные с поиском пути. Как подлинные условные реакции, возникают путевые дрессировки, удаляющие организм от мешающего стимула.

2) Во врожденную программу сохранения постоянных условий внутри организма (обеспечение гомеостаза). Мы получаем достоверные сообщения, когда в каком-либо из различных регулирующих контуров нашего тела что-нибудь не в порядке:

• голод, жажда (при недостатке в тканях определенных веществ),
• чувство боли (локализация помехи: мы сразу узнаем, где непорядок, и нам уже не дозволяется о нем забыть),
• не поддающиеся локализации сообщения, когда мы можем лишь сказать, что нам плохо (при небольшой инфекции мы не в состоянии указать, в каком месте происходит нарушение, даже если чувствуем себя «отвратительно». Но если человека «тошнит», это доставляет более точную информацию о месте неблагополучия и может даже сказать, почему этому человеку так плохо). Врожденному механизму обучения, производящему эти условные реакции, используя неприятные самочувствия как «наказания» и приятные — как подкрепления, достаточно иметь датчики, в смысле техники управления, в различных регулирующих контурах организма, наказывая за любое изменение, отклоняющееся от желательного номинального значения, и вознаграждая за любое изменение, приближающееся к нему. На этом принципе основывается механизм, определяющий выбор пищи у многих «всеядных», т. е. животных, потребляющих очень разнообразные питательные вещества.

3) В модифицируемые системы поведения, где врожденная информация содержится не только в рецепторных механизмах запуска, анализирующих стимулирующую ситуацию, но и в самих запускаемых наследственных координациях.

Постройка гнезда у галок. Стоя в центре будущего гнезда, птица выполняет с материалом в клюве толкательное движение со своеобразным дрожанием, направленное по широкой окружности в сторону и немного вниз, которым она прижимает материал к основанию гнезда или к уже построенным его частям и втыкает его в эти места. Если материал наталкивается при этом на сопротивление, то дрожательное движение усиливается и непрерывное во времени толкание превращается в ряд сильных ударов в одном направлении. И если птица держит ветку или что-нибудь в этом роде, то она продвигает этот предмет до тех пор, пока наконец после ее длительных усилий он не пристает таким образом, что его нельзя уже передвинуть ни вперед, ни назад. Когда это происходит, движения «дрожательного толкания» достигают своего оргиастического максимума и внезапно прекращаются. Птица теряет теперь всякий интерес к объекту, а на какое-то время и вообще к постройке гнезда. Дрожательное толкание с его внезапным, удовлетворяющим побуждение концом — это типичный пример завершающего действия.

Галки не имеют локализованной в механизме запуска информации о том, что подходит для постройки гнезда. Когда у них впервые пробуждается стремление к этому, они приносят самые невероятные предметы и пытаются прикрепить их дрожательным толканием к месту, подходящему для постройки гнезда. Знание такого места является, однако, врожденным. Галки заталкивают этим движением осколки стекла, патроны для электрических ламп, даже кусочки льда. Конечно, эти вещи не пристают, так что удовлетворяющее завершающее действие не запускается. И в очень короткое время птица научается использовать лишь такие предметы, которые при дрожательном толкании доставляют обратные сообщения, или «реафференции», запрограммированные в качестве подкреплений во врожденном механизме обучения. Этих сообщений достаточно, чтобы выдрессировать у птицы выбор таких материалов, которые могут быть сплетены инстинктивным движением в очень прочное строение.

4) В интеграции в единую функцию различных инстинктивных движений (при постройке крысиного гнезда).

Каждая отдельная наследственная координация, входящая в этот процесс, является полностью врожденной. Врожденной является также их последовательность: крыса «знает» от рождения, что постройку гнезда надо начинать со сбора материала далеко от места будущего гнезда и доставки его на это место.

Крысы, которых Эйбль-Эйбесфельдт вырастил в клетках, не содержавших никаких свободно переместимых предметов, использовали в качестве замещающего объекта собственный хвост, который они брали в зубы далеко от привычного места сна, несли его туда и добросовестно укладывали в надлежащем месте. Поскольку желательно было провести эксперимент с

особями без всякого опыта, пришлось повторить его с другими особями, которым в ранней молодости, задолго до проявления побуждений к постройке гнезда, ампутировали хвост. Когда они выросли, им впервые предложили мягкие полоски бумаги, и они сразу же принялись строить. Те из них, которые уже выбрали себе в нерасчлененном помещении определенное место для сна, сразу же стали складывать там принесенные бумажные полоски. У тех, которые до эксперимента спали то в одном месте, то в другом, прошло несколько минут, прежде чем они решились выбрать место для гнезда. Когда отделили угол помещения куском жести площадью в несколько квадратных сантиметров, все подопытные животные стали строить гнезда в этом укрытии.

Строительная деятельность лишенных опыта крыс выразительным образом отличалась от поведения нормальных контрольных животных. Вначале она была намного более интенсивной. Подопытные животные с жадностью набросились на строительный материал, что объяснялось накоплением ни разу не отреагированных инстинктивных движений и чего, конечно, следовало ожидать. Но важное различие состояло в том, что у них отсутствовал порядок наследственных координации, характерный для постройки гнезд опытными крысами. Опытная крыса в начале постройки гнезда ограничивается доставкой материала, пока он не наберется в значительном количестве. Затем она подтягивает этот материал к себе концентрически, вращаясь вокруг вертикальной оси, так что образуется кольцеобразный вал с центром в середине гнезда. Лишь когда этот вал достигает достаточной высоты, опытное животное переходит к так называемому «движению обойщика», заключающемуся в том, что крыса уплотняет и приглаживает внутреннюю стенку вала передними лапами. Подопытное животные Эйбля сразу же выполняли каждую из этих форм движения в законченной координации, так что даже при анализе с помощью замедленной киносъемки не обнаружилось никаких отличий по сравнению с их опытными собратьями по виду. Но указанная выше последовательность полностью отсутствовала: крысы поспешно прибегали с полоской бумаги, клали ее на пол, а затем выполняли в пустом воздухе движения укладки и сглаживания одно за другим, без всякого порядка.

Дрессировка и подкрепление определенной последовательности движений осуществляются посредством:

1) вознаграждающего обратного сообщения при вполне определенной, предусмотренной программой ситуации окружающей среды;

2) экстероцепторных и, вероятно, также проприоцепторных механизмов.

Если инстинктивное движение тратится впустую, не вызывая никаких реаффрекций, то и это действует, вероятно, так же, как прямая отрицательная дрессировка.

Процессы обучения, при которых большая часть врожденной информации сосредоточена не в рецепторном секторе, а в самой наследственно координированной форме движения, могут быть включены в понятие «оперантного обучения». Но в этом случае «оперант» состоит в высокодифференцированном инстинктивном движении, пригодном лишь для единственной специфической функции, и именно той, ради которой оно выработано эволюцией соответствующего вида.

В случае простого, многократно применимого способа поведения:

• сила операнта возрастает, если за ним следует подкрепляющая стимулирующая ситуация.
• сила уже подкрепленного операнта убывает, если за ним не следует подкрепляющий стимул.

Эти законы справедливы, если оперантом является так называемая инструментальная реакция (пространственное перемещение или другие простые формы движения, служащие различным побуждениям).

Они справедливы лишь отчасти, если оперант есть инстинктивное движение, аппетенция которого мотивирует животное. В таком случае предшествующее движение в длительной перспективе, возможно, и подкрепляется успехом, но на ближайшее время оно может даже совсем угаснуть. Пока что побуждение удовлетворено, и действие дрессировки станет заметным, лишь когда оно снова проснется. Но отсутствие подкрепления никоим образом не приводит к тому, что животное отказывается от операнта. Поскольку он является наследственной координацией с автономным побуждением, отсутствие удовлетворения приводит лишь к тому, что животное стремится удовлетворить свою потребность в этой форме движения в других ситуациях и на других объектах, но со все возрастающей аппетенцией.

В описанных выше процессах инстинктивное движение подвержено собственному автохтонному мотивационному давлению, и эта одна и та же форма движения без изменений испытывается на самых разнообразных объектах. Но при подлинном поведении любопытства организм находится под

действием совсем иной мотивации, не зависящей от давления, побуждающего к отдельному инстинктивному движению. При таком поведении животное не испытывает одно инстинктивное движение на различных объектах, а, напротив, испытывает на одном объекте множество инстинктивных движений, часто весь свой рабочий репертуар, выполняя эти движения одно за другим.

Особенно интересную и неожиданную локализацию врожденной информации открыл М. Кониси в своих исследованиях развития способности к пению у молодых певчих птиц. О многих видах этой группы известно, что неопытный птенец должен услышать пение взрослого собрата по виду, чтобы у него развилось свойственное виду, нормальное во всех подробностях пение. Некоторые птицы учатся только у вполне определенных особей, с которыми они состоят в столь же определенных, очень тесных социальных отношениях. Птенцы многих видов, которым приходится учиться путем подражания, выбирают в качестве образца пение своего вида даже в том случае, когда слышат много других птичьих голосов и когда голоса их собратьев по виду вовсе не самые заметные и громкие из всех. Воспитанные в изоляции птенцы тех видов, которым необходим образец пения своих собратьев, после длинного ряда попыток производят в конце концов песню, приблизительно напоминающую свойственную их виду —   «самоподражание».

Птицы, у которых разрушался в самом раннем возрасте орган слуха, взрослыми производили пение, состоявшее скорее из шумов, чем из музыкальных звуков, лишенное всякой структуры. Это наблюдалось и у таких видов, индивиды которых, выросшие в звукоизолированных камерах, вырабатывали вполне отчетливое видовое пение. Отсюда вытекает вывод, что лишенные опыта птицы имеют рецепторный прообраз своего видового пения. Птица играет своим голосом, тихо напевает подобно лепечущему ребенку, испытывая самые разнообразные комбинации звуков, и сохраняет те из них, которые лучше всего соответствуют свойственному виду акустическому шаблону, предстоящему перед ее «воображением». Тихие напевы носят характер исследовательской игры.

Всегда можно показать соответствующим экспериментальным анализом, в какой подсистеме комплексной модифицируемой системы поведения находится врожденная информация, обеспечивающая возможность выдрессировать у животного целесообразные для сохранения вида формы поведения.

Ни один процесс обучения не может быть понят, если не известна вся система, адаптивную модификацию которой он осуществляет.

Невозможно сформулировать общие, справедливые для всякого обучения утверждения о том, что именно действует в качестве подкрепления. Это и удовлетворение потребностей тканей, и снятии нервного напряжения.

Физиологическая природа процесса подкрепления должна отдельно исследоваться в каждом случае обучения.

5). МОДИФИЦИРУЕМЫЕ ПОДСИСТЕМЫ И ИХ АДАПТИВНАЯ ИЗМЕНЧИВОСТЬ

Любая модифицируемость, служащая сохранению вида, имеет своей предпосылкой возникшую в ходе эволюции открытую программу и филогенетически запрограммированный механизм обучения описанный в предыдущем разделе.

6). УСЛОВНАЯ РЕАКЦИЯ, ПРИЧИННОСТЬ И ПРЕОБРАЗОВАНИЕ СИЛЫ

Когнитивные аппараты различных уровней интеграции (сложности?) возникают в ходе приспособления к одной и той же внесубъективной обстановке.

Важнейшая функция способности к образованию условных реакций состоит в том, что она дает организму возможность оценить некоторую комбинацию стимулов, которая сама по себе не имеет биологического значения, как предзнаменование скорого наступления другой, жизненно важной ситуации, и позволяет сделать к ней приготовления.

Наблюдая полудиких коз армянского нагорья, я заметил однажды, как уже при первых отдаленных раскатах грома они отыскивали в скалах подходящие пещеры, целесообразно готовясь к возможному ливню. То же они делали, когда поблизости раздавался грохот взрывов. Я вполне отчетливо помню,

что при этом наблюдении я внезапно впервые осознал: в естественных условиях образование условных реакций способствует сохранению вида, когда условный стимул находится в причинной связи с безусловным.

С точки зрения чистой логики ни из какого числа прецедентов нельзя заключить, что та же последовательность событий должна повториться. Как получается, что разумный человек с уверенностью ожидает, что завтра снова взойдет солнце, что отпущенный камень упадет на землю и, вообще, что все на свете будет дальше происходить, как до сих пор? —  Вледствие привычки — потому, что многократное повторение приводит в действие некоторый механизм ассоциации идей, без которого мы были бы вовсе не способны к жизни.

Противоречие между логикой и человеческим здравым смыслом привело многих мыслителей к глубокому сомнению в возможности объективного знания и заставило принять нерациональную теорию познания: рассудочные основания и разум играют в нашем понимании лишь подчиненную роль.

Логическое мышление, точно так же как образование условных реакций и иные «психологические» процессы, есть функция человеческого аппарата отображения мира, в целом находящегося в соответствии с условиями внесубъективной действительности.

Заключение, что все наше знание в действительности есть лишь неосновательная вера, было бы справедливо в случае, если бы было верно утверждение: в нашем разуме нет ничего, чего не было раньше в нашем чувственном восприятии.

Но любое явление приспособления есть когнитивный процесс и данный нам a priori аппарат, с помощью которого только и возможно индивидуальное приобретение опыта, имеет уже своей предпосылкой огромную массу полученной в ходе эволюции и хранящейся в геноме информации.

В каждом из нас заложена установка, вынуждающая нас после повторного наступления некоторого события предполагать некоторую непонятную, трудно определимую связь между его отдельными появлениями.

После многократного переживания некоторой последовательности событий мы склонны рассматривать уже происшедшие как верное предзнаменование дальнейших. Такое принудительное мышление и поведение было бы бессмысленно, если бы во внесубъективной действительности явления столь же случайно следовали бы одно за другим. Но чисто случайные события в естественных условиях крайне редки.

Напротив, цепи явлений, в которых эффект преобразования силы причинно обусловливает регулярный порядок, вездесущи. Когда за молнией следует гром или за отдаленным громом следует дождь и когда эти явления хотя бы несколько раз следуют друг за другом в том же порядке, то с подавляющей вероятностью можно предположить, что все три явления связаны между собой причинной зависимостью. Но если одно явление есть причина другого, это всегда предполагает какую-то форму преобразования силы. Точно так же вероятность допущения, что некоторая цепь явлений связана причинной зависимостью, действительно возрастает вместе с числом наблюдаемых случаев. Внесубъективная действительность, удовлетворяющая закону сохранения энергии, отражается в форме приспособления двух когнитивных аппаратов:

1) в способности к образованию условных реакций и ассоциаций,

2) в человеческой форме мышления, выражающей причинность.

Реакция избегания у туфельки и комплексное центральное представление пространства у самых высших организмов — это приспособления к одной и той же реальной действительности, именно к непроницаемости тел и к их расположению в пространстве. Аналогичным образом образование условных реакций и причинное мышление — приспособления к одной и той же реальности, именно к сохранению и превращениям энергии.

Аксиоматическая природа нашего причинного мышления.

Априорный характер причинного мышления проявляется у каждого ребенка в вечном вопросе «почему?»

Обучение посредством успеха, как и вообще любое образование ассоциаций, использует одну из закономерностей превращения сил, состоящую в том, что причина предшествует во времени своему следствию. Этого достаточно, чтобы организм мог сделать жизненно важные приготовления.

7). МОТОРНОЕ ОБУЧЕНИЕ

Адаптивная модификация поведения обнаруживается в рецепторном секторе поведения животного уже на гораздо более низком уровне развития, чем в моторном.

Сенситивизация, привыкание, приучение, травматическая ассоциация поведения бегства с определенными стимулирующими ситуациями, усиление избирательности врожденных механизмов запуска — все это процессы, основанные на изменениях рецепторных аппаратов.

В чем состоят простейшие телеономные модификации моторных функций?

Та же функция условной реакции, которая позволяет организму ответить с опережением во времени на условный стимул способствующими сохранению вида приготовлениями к ожидаемому безусловному стимулу, дает ему также возможность выучить ту последовательность, в какой он должен выполнять определенные инстинктивные движения, каждое из которых находится в его

распоряжении в форме, полученной им от рождения.

В самых примитивных случаях соединенные друг с другом формы движения суть целостные инстинктивные движения. Когда же элементы движения, соединенные таким образом, короче продолжительностью и проще, то складывается гораздо более отчетливое впечатление обучения некоторой новой форме движения.

Если наблюдать, как мышь научается пробегать высотный лабиринт, то можно уяснить разницу между свободной последовательностью движений, управляемой текущей информацией, и выполнением жестко определенной, заученной последовательности. В незнакомой местности мышь продвигается вперед буквально шаг за шагом, ощупывая путь то вправо, то влево чувствительными волосками, расположенными под носом, и время от времени пробегая кусок пути в обратном направлении. Уже при третьем или четвертом повторении пути мышь нередко пробегает короткий отрезок быстрее, но затем сразу же останавливается и возвращается к прежней форме пространственной ориентировки. При дальнейших повторениях возникают новые короткие броски в других местах пути, они умножаются, становятся длиннее и наконец сливаются в общих концах. Путевая дрессировка окончена, когда в конце концов все эти «трудные стыки», сдерживающие быстрый бег, исчезают. Теперь мышь пробегает весь путь в единственной плавной последовательности движений.

Соединение отдельных, уже имеющихся отрезков движений перемещения совершается в действительности вследствие того, что каждая условная реакция сцепляется с другой, ближайшей. Каждое движение производит ожидаемую стимулирующую ситуацию, которая, с одной стороны, говорит организму, что он все еще находится на правильном пути, а с другой стороны, запускает следующий моторный импульс.

В распоряжении животного всегда имеются врожденные формы движений с готовыми программами и центральной координацией, посредством обучения лишь интегрируемые в некоторое новое целое.

Элементы движения, составляющих перемещения не могут быть адаптивно изменены обучением или другими влияниями. Меняться может многообразие процессов, которые из них формируются («мантия рефлексов») в ответ на требования внешней среды. Когда мантия рефлексов оказывается недостаточной для адаптации к внешней среде, лежащая в основе наследственная координация распадается на малые «куски».

Значение отработанного, «заученного» движения для сохранения вида состоит прежде всего в том, что оно может быть выполнено без промедления, происходящего от задержки реакций.

Пока животное движется в согласии с заученной путевой дрессировкой, оно перемещается так быстро и целеустремленно, что вряд ли можно рассчитывать захватить его внезапным рывком или наброшенной сетью. Но если удается внезапной атакой вызвать у намеченной жертвы столь сильную панику, чтобы заставить ее покинуть область, охваченную путевыми дрессировками, то большей частью ее можно поймать.

Преимущества, доставляемые путевыми дрессировками, составили главную часть селекционного давления, выработавшего территориальное поведение.

Выученные «автоматические» движения у животных и людей имеют одинаковую физиологическую природу. Их последовательности движений напоминают наследственные координации, то есть инстинктивные движения:

1) координация выработанных движений подчиняется ряду законов,  совпадающих с законами центральной координации врожденных форм движения. Например, в обоих случаях ритмы различных включенных в общую координацию элементарных движений влияют друг на друга одинаковым образом. Явления «относительной координации» и «магнитного эффекта» осуществляют в буквальном смысле гармоническое созвучие отдельных ритмов, стремясь привести их в фазовое отношение, выражающееся в небольших целых числах. Чем совершеннее это получается, тем устойчивее

координация ритмов. Формы движения, сопротивляющиеся описанным тенденциям процесса центральной координации, остаются неустойчивыми. Функции относительной координации и магнитного эффекта сообщают каждому хорошо усвоенному заученному движению, так же как независимому от процессов обучения инстинктивному движению, ту экономную и изящную форму, которая столь соответствует нашему чувству прекрасного.

2) Сильная резистентность по отношению к попыткам его изменить.  Всё выученное может быть снова забыто…, кроме заученных координаций движений которые никогда не забываются до конца, так что изменения и приспособления внешнего выполнения движения достигаются скорее наложением на него вновь приобретенных добавочных движений, чем исчезновением давно вошедшего в привычку.

3) после длительного неупотребления в обоих случаях заметно отчетливое аппетентное поведение, направленное на выполнение движения. Один из сильнейших мотивов, побуждающих человека танцевать, бегать на коньках или заниматься другими видами спорта, — это аппетенция, направленная на вполне определенное, хорошо отработанное движение, интенсивность которой возрастает со степенью усвоения движения и с его трудностью.

Знание усвоенного движения сосредоточено в подсознательных и даже бессознательных слоях нашей личности, что мы лишь мешаем его выполнению, если пытаемся сознательно следить за ним и контролировать его.

При хорошо усвоенных формах движения нередко удается вызвать столь живое представление о кинестезии его выполнения, что можно путем самонаблюдения выяснить подробности процесса, которых мы уже не знаем на уровне сознания.

Возникновение мысленных образов собственных движений играет важную, даже решающую роль в специфически человеческой дифференциации центрального представления пространственных данных, а тем самым и для нашего понятийного мышления. В высшей степени вероятно, что управляемое соображением хватание, сущность которого состоит в ощупывании кончиками пальцев, в особенности кончиком указательного пальца правой руки, было одной из предпосылок понимания. В пользу этого говорит также огромная величина области коры большого мозга, представляющей руки и пальцы в их сенсорном и моторном аспекте, и отношение моторных полей к пирамидальным путям, важнейшим нервным путям произвольных движений.

Усвоение координации движений уже в самой примитивной форме, есть когнитивный акт, и притом чрезвычайно эффективный. Естественно, наследственная координация может быть приспособлена лишь к тем условиям окружающей среды, какие должны предсказуемым образом встретиться любому индивиду данного вида животных.

«Заученная» форма движения обладает многими функциональными свойствами, характерными также для наследственных координации:

1) ее выполнение не замедляется задержками реакций;

2) она имеет собственное аппетентное поведение и тем самым становится мотивацией.

3) Подобно инстинктивному движению, она «скроена по мерке» потребностей —  общих потребностей вида и особых условий индивидуальной жизни.

Она полезнее всего для животных, которым приходится иметь дело со сложно структурированной, изменчивой средой. У животных, живущих на деревьях и передвигающихся с помощью хватающих рук, которые вместе с тем должны уверенно перемещаться по привычному пути в ветвях с помощью усвоенных, заученных движений, буквально каждый шаг и каждый захват в этой выученной последовательности движений должен быть предварен внутренним представлением. Этим животным, передвигающимся с помощью хватающих рук, особенно необходима большая точность приспособления, поскольку их клещеобразная рука, чтобы обеспечить себе опору, должна сжиматься вокруг ветки в надлежащий момент и в нужном месте. Среди них лишь медлительные ночные полуобезьяны, такие, как лори и потто, могут позволить себе доверить свою ориентацию в пространстве механизмам, доставляющим текущую информацию. Все быстро  движущиеся и особенно прыгающие полуобезьяны и обезьяны, напротив, в совершенстве владеют заученными движениями. В этом заключается одна из причин, по которым человек произошел из такой группы животных.

Нет принципиальной разницы между процессами, участвующими в простом приобретении путевых дрессировок и в обучении самым сложным заученным движениям.

Процессы в центральной нервной системе управляющие рецепторным и моторным обучением едины. В процессе обучения и в рецепторной области, и в моторной образуются новые связи. Адаптивная модификация относится к синапсам и родственна индукции.

8). ПРИСПОСОБЛЕНИЕ МЕХАНИЗМОВ ОБУЧЕНИЯ ПОД  СЕЛЕКЦИОННЫМ ДАВЛЕНИЕМ ИХ ФУНКЦИЙ

Образование нового регулирующего контура — обучение посредством успеха — придало новую функцию крайним членам цепи явлений, которая до этого была линейной.

До возникновения условной реакции обучения посредством успеха завершающее действие, выполнив по жесткой «замкнутой» программе определенную последовательность движений, давало обратное сообщение: действие исполнено и тем самым выключало аппетентное поведение.

Сообщение, поступающее от наследственной координации в «центр», вначале имеет лишь содержание «программа выполнена»; в ответ на это высшая инстанция вновь пускает в ход ранее снятое торможение. Лишь в исключительных случаях завершающее действие, удовлетворяющее

инстинктивное побуждение, прекращается от «разгрузки», т. е. от исчерпания его специфического возбуждения, как это происходит, например, с пением многих птиц, которое медленно угасает.

Под действием селекционного давления механизм сообщения о выполнении превратился в механизм сообщения об успехе.

В новой функции сообщения об успехе от завершающего действия требуется:  

1) помимо доклада: «приказ исполнен»

2) сообщение: к какому успеху привело действие и что было ошибочным в ходе его исполнения.

Для этого требуется много экстероцепторной и проприоцепторной информации, и сверх того —  механизмы, обладающие достаточным филогенетическим «знанием», чтобы уверенно различать успех и неудачу.

Условную реакцию обеспечивает механизм завершающего действия, содержащий:

1) аппарат, доставляющий сообщение о своем успехе,

2) способный переработать большое количество нервной энергии, необходимой для того, чтобы впечатляющее сообщение могло дойти до различных инстанций центральной нервной системы, функции которых должны быть адаптивно изменены.

Под селекционным давлением этих новых функций механизмы завершающего действия приобрели особые структуры и физиологические свойства, а свойственное виду импульсивное поведение стало выполняется без видимой подчеркнутости завершающего действия.

Это особенно характерно для цепей поведения, выполняемых лишь один раз в жизни индивида, например спаривания у многих членистоногих. В таких случаях у животного при выполнении завершающего действия не наблюдается никакого особенного повышения общего возбуждения.

В немодифицируемой, линейной цепи поведения инстинктивного действия врожденный механизм запуска является единственной инстанцией, «знающей», когда и как следует выполнить все действие. Необходимая при этом избирательность становится ненужной и вредной, когда начинает играть свою учительскую роль второй процесс получения информации. С тех пор, как лишь обратное сообщение удовлетворяющего побуждение завершающего действия уведомляет организм, какой момент, какое место и какой объект наиболее благоприятны для выполнения всей формы поведения, для организма становится преимуществом, чтобы механизм запуска был менее избирателен.

Процесс условной реакции, при котором информация об объекте получается из врожденной формы движения, дает важное преимущество: с его помощью отбираются те свойства объекта, которые существенны для успешного выполнения кондиционируемой формы поведения. Этот процесс, осуществляющий путем проб и ошибок дрессировку на какой-либо наиболее благоприятный доступный объект, применяется очень многими высшими животными. Понятно, что чем больше его роль, тем меньшим может быть заложенное во врожденном механизме запуска знание объекта; более того, для сохранения вида может оказаться выгодным, чтобы врожденный механизм

запуска как можно более упростился, предоставив процессу обучения самый широкий простор. На его долю остается лишь дать молодому животному «намек», в каком направлении его поиски имеют наибольшие шансы на успех. Эта форма поведения по способу проб и ошибок принципиально отличается от исследовательского, или любознательного поведения.

7. КОРНИ ПОНЯТИЙНОГО МЫШЛЕНИЯ

1). ИНТЕГРИРОВАННЫЕ ЧАСТИЧНЫЕ ФУНКЦИИ

Каждая из когнитивных функций, которые будут рассмотрены в этой главе,

встречается у животных, и каждая из них имеет свою собственную,

независимую от всех остальных ценность для сохранения вида. Эти интегрируемые первичные\исходные\строительные (для интегрированных) функции, объединяющиеся в систему высшего порядка, обладающую новыми свойствами:

• способность к понятийному мышлению и к словесному языку,
• способность к накоплению сверхличного знания,
• способность к предвидению последствий собственных действий и тем самым к ответственной морали.

Интегрируемые частичные функции:

• абстрагирующая функция восприятия,
• пространственная ориентация с центральным представлением пространства,
• любознательное поведение,
• произвольное движение, которое в сочетании с вызванными им обратными сообщениями является когнитивной функцией,
• подражание, которое, в тесной связи с произвольным движением, составляет предпосылку для усвоения словесного языка и тем самым независимой от объектов традиции.

Рассмотрим по отдельности шесть упомянутых когнитивных функций в

их первоначальной форме, в которой они осуществляются у животных.

2). АБСТРАГИРУЮЩАЯ ФУНКЦИЯ ВОСПРИЯТИЯ

Сообщения, поступающие в ЦНС через органы чувств достигают уровня нашего переживания в их первоначальной форме как данные нашего ощущения, независимо принятые отдельными рецепторами только в исключительных случаях. Это случается с так называемыми «низшими» чувствами: отдельное раздражение осязательного тельца или определенное качество запаха проходят путь от рецептора до нашего «Я», не подвергаясь особым процессам обработки, оценки и интерпретации.

То, что наш сенсорный и нервный аппарат представляет нашему переживанию, это всегда уже результат сложных процессов обработки, имеющих целью вывести из данных нашего ощущения заключения о фактах внесубъективной реальности, лежащих в основе этих данных и образующих стоящую за всеми явлениями действительность.

Такие бессознательные «заключения» нашего обрабатывающего аппарата ставят проблему узнавания\распознавания комбинаций воспринимаемых стимулов, неизменно повторяющихся во времени в одних и тех же сочетаниях. Образы или «шаблоны» таких комбинаций, содержащиеся в ощущениях, сравниваются с конфигурациями (образами\шаблонами), приобретенными из индивидуального опыта или из эволюции вида, хранящимися в индивидуальной или генетической памяти и служащими основой дальнейшего познания.

Постоянные конфигурации пространственного характера означают то, что мы попросту называем предметами.

Мы не могли бы узнавать реальные вещи окружающего нас мира если бы нам приходилось для этого всегда воспринимать точно те же стимулы в точно тех же конфигурациях, — если бы, например, образ предмета на сетчатке нашего глаза должен был всегда возникать в том же месте, иметь ту же

форму, цвет и величину. Наш воспринимающий аппарат с помощью механизмов обработки информации позволяет узнавать предметы без этого невыполнимого условия. В оптической области такая обработка начинается уже в сетчатке.

Чувствительные клетки ретины лягушки соединены в отдельные группы таким образом, что их центростремительные невриты ведут от клеток каждой группы к одной ганглионарной клетке. Эта последняя избирательно реагирует на определенное коллективное сообщение группы, состоящее, например, в том, что некоторый темный контур перемещается по сетчатке справа налево; или для другой подобной клетки все клетки ее группы одновременно сообщают ей об усилении освещения. Есть даже группы, избирательно реагирующие лишь на выпуклые, движущиеся в определенном направлении границы затемнения. Собственно, стимулом в строгом физиологическом смысле является только свет, падающий на палочку или колбочку. «Темная выпуклость движется по сетчатке справа налево» — это уже сообщение чрезвычайно сложной сенсорно-нервной структуры, избирательно отвечающее определенной конфигурации, «шаблону» единичных стимулов.

На принципе «шаблонов восприятия» основана большая часть нашего познания. Но процессы, формирующие такие «шаблоны», равносильны абстракции — способности воспринимать постоянное соотношение между стимулами независимо от их количественных и качественных изменений.

Ведь это не что иное, как абстракция, когда сообщения зрительных клеток лягушачьей ретины объединяются в описанные выше сообщения и когда этот процесс действует независимо от абсолютной величины стимулов, принимая во внимание лишь соотношения и конфигурации.

Пример: восприятие мелодии, которая узнается как одна и та же, хотя бы она была сыграна на любой высоте звука и на любом мыслимом инструменте.

Способность абстрагирования присуща не только высокоинтегрированным восприятиям образов. Транспозиция — отвлечение от случайного и абстракция существенного — основа восприятия и объективации. То, что при этом абстрагируется, — всегда свойства, инвариантно присущие предмету.

Например: простейшие функции восприятия — явления постоянства.

Физиологические механизмы, ответственные за столь различные эффекты, как, например, постоянство цвета и постоянство формы, по своему происхождению принципиально различны. Но все такие механизмы имеют целью узнавание предметов окружающего нас мира как «одних и тех же», даже если сопровождающие обстоятельства их восприятия меняются столь сильно, что абсолютные стимулирующие данные, получаемые нашими органами чувств, в разных случаях совершенно различны.

Когда говорят о цвете предмета, имеется в виду что он отражает световые волны различной длины в зависимости от освещения.

Бумага воспринимается белой, хотя она может отражать в какой-то и момент сильно окрашенный в желтое свет электрической лампы, и красный свет солнечного заката. Аппарат восприятия постоянства делает это без участия сознания, «вычитая» желтую или красную компоненту освещения из того излучения, которое бумага действительно отражает в данный момент. Цвет освещения, который этот аппарат должен хорошо «знать» для такого расчета, он опускает в своем сообщении, потому что воспринимающий организм, как правило, не интересуется этим цветом.

Пчела, обладающая аналогичным аппаратом постоянства цвета, нисколько

не интересуется цветом господствующего освещения; ей нужно лишь узнавать богатые медом цветы по «их собственному цвету», т. е. по неизменно присущим им свойствам отражения, независимо от того, облучает ли их голубоватый утренний свет или красноватый вечерний.

Другой аппарат дает возможность воспринимать величину предмета как одну из его постоянных характеристик, хотя площадь его изображения на нашей сетчатке убывает пропорционально квадрату расстояния.

Другие механизмы осуществляют фокус, позволяющий воспринимать как

постоянное то место, где находится видимый предмет, хотя его изображение на нашей сетчатке при малейшем движении нашей головы и тем более глаз совершает самые дикие зигзагообразные скачки.

Гораздо сложнее аппарат обработки, позволяющий воспринимать постоянство трехмерной формы предмета, когда этот предмет движется, — например, вращается перед глазами, так что форма его изображения на сетчатке испытывает сильнейшие изменения. Нужны сложнейшие операции стереометрии и начертательной геометрии, чтобы выполнить функцию, состоящую в том, что все эти изменения изображения на сетчатке интерпретируются как движения в пространстве некоторого предмета постоянной формы, а не как изменения его формы.

Функции восприятия это функции постоянства.

В эволюции органов и даже в техническом развитии машин случается, что аппарат, развитый ради вполне определенной функции, неожиданно оказывается способным выполнять наряду с этой функцией еще одну, совершенно иную.

Нечто подобное произошло с функциями постоянства восприятия.

Все они были развиты ради постоянства восприятия предметов, чтобы надежно узнавать предметы окружающего мира. Но те же физиологические механизмы, которые доставляют нам эту возможность, способны также выделять, абстрагировать постоянные свойства, отличающие не только одну вещь, но и определенный род вещей. Они способны отвлекаться от свойств, не обладающих родовым постоянством, а присущих лишь отдельным индивидам. Иными словами, они обращаются с этими индивидуальными признаками, как со случайным фоном, на котором можно выделить постоянное качество гештальта, свойственное всем индивидуальным представителям данного рода. Это качество непосредственно воспринимается затем как качество рода.

Эта высочайшая функция механизмов постоянства первоначально совершенно независима от рациональной абстракции, она свойственна высшим млекопитающим и птицам точно так же, как маленьким детям. Когда годовалый ребенок правильно обозначает всех собак словом «гав-гав», это

вовсе не значит, что он абстрагировал формулу определения Canis familiaris L.; тем более маленький сын Эйбль-Эйбесфельдта не построил понятия «млекопитающего» и «птицы», когда объединил всех представителей этих классов словами «гав-гав» и «пи-пи», правильно отнеся большого гуся

и крохотную певчую птичку на дереве к классу птиц, а свою новорожденную сестренку — к классу млекопитающих. Несомненно, в таких случаях маленький Адам давал имя непосредственно

воспринятому им родовому качеству. Все эти функции абстракции и объективации, осуществляемые восприятием гештальта, не только родственны другим, более простым функциям восприятия постоянства, а строятся из них, т. е. содержат их как необходимые частичные функции.

Восприятие гештальта обладает, как более высоко интегрированное целое, новыми системными свойствами, к чему добавляется еще и то обстоятельство, что оно также связывается с обучением и памятью.

Кажется, восприятие гештальта имеет даже свой собственный отдельный механизм хранения информации.

Процесс формирования гештальта, его отделения от случайного фона может продолжаться в течение длительного времени, даже многих лет. Некоторая закономерность (последовательность движений или синдром болезненных явлений), повторяющаяся в целом ряде отдельных переживаний, лишь тогда воспринимается как инвариантный гештальт, когда наблюдение ее повторялось  часто и во многих случаях.

Этому сопутствуют своеобразные субъективные явления.

1) Сначала мы замечаем, что некоторый комплекс наблюдаемых явлений интересен и привлекателен.

2) Позже возникает предположение, что в таком комплексе заключается какая-то закономерность.

3) То и другое побуждает повторять наблюдения. Результат этого процесса часто приписывается «интуиции» или даже «вдохновению».

У нас имеется обрабатывающий аппарат:

• записывающий невероятное число отдельных «протоколов наблюдений»,
• сохраняющий их в течение долгого времени,
• ведущий статистику этих данных.

Все эти сенсорные и нервные процессы — «рациоморфные процессы» —   недоступны нашему сознанию и самонаблюдению. В формальном, и в функциональном отношении они аналогичны логическим процедурам, хотя не имеют ничего общего с сознательным разумом.

Способность восприятия гештальтов накапливать информацию для дальнейшей оценки аналогична рациональной памяти, но основана на физиологических процессах иного рода. В способности удерживать отдельные данные рациоморфная функция во много раз превосходит рациональную, но нам не хватает способности произвольно вызывать хранимые ею данные.

Рациоморфные функции действуют независимо от понятийного мышления и стары, как сама Земля. В функциональном отношении абстрагирующие и объективирующие функции восприятия — предшественники соответствующих функций нашего понятийного мышления. При интеграции ранее существовавших систем в более высокое единство, фульгурация понятийного мышления не сделала их излишними; сохранив, как его предпосылки и составные части.

3). ПОНИМАНИЕ И ЦЕНТРАЛЬНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ПРОСТРАНСТВА

«Понимающее» поведение и «разумность» взаимосвязаны: разумен тот, кто понимает.

Поведение считается понимающим, если:

• оно позволяет организму справляться со специальной ситуацией окружающей среды способом, содействующим сохранению вида,
• хотя об этой ситуации организм не располагает ни информацией, приобретенной в ходе эволюции, ни полученной в индивидуальной жизни,
• опирается на процессы кратковременного получения информации.

В ориентации высших позвоночных особо важную роль играет оптическое

восприятие пространственной глубины и направления. Оно — предпосылка разумности.

Большое число позвоночных получает информацию для пространственной ориентировки главным образом из вызываемых собственным движением животного параллактических смещений изображений отдельных предметов на сетчатке. Рыбы, птицы, млекопитающие совершают для локализации видимого предмета характерные кивающие или покачивающиеся движения. Копытные, собаки редко фиксируют предметы обоими глазами.

Преобладание у высших животных параллактической ориентации не означает, что они не в состоянии фиксировать предметы обоими глазами. Всем двуглазым позвоночным присущ механизм ориентации, состоящий в том, что изображение предмета на сетчатке приводится посредством двустороннего направления глаз в положение наиболее резкой видимости, а затем по обратным сообщениям

глазных мышц определяется расстояние до этого предмета.

У немногих видов, не обладающих таким механизмом, он, вероятно,  атрофировался. Зрение двумя глазами возникло под селекционным давлением функции бинокулярной фиксации добычи.

У рыб, земноводных и пресмыкающихся, чьи глаза движутся независимо друг от друга, пеленгация добычи выполняется следующим способом:

• сначала животное фиксирует добычу одним глазом, внимательно следящим за всеми ее движениями.
• Когда интенсивность реакции возрастает, второй глаз также поворачивается к добыче.
• После этого животное устанавливает свою голову или все тело в плоскости симметрии между направлениями зрения обоих глаз, неизменно направленных на добычу, а затем приближается к добыче до тех пор, пока достигается надлежащее расстояние, чтобы ее схватить.

Как конвергенция глазных осей, так и процесс установки хрусталиков на резкость доставляют путем реафференции необходимые данные. Многие животные не способны схватить добычу, если она находится слишком близко от их рта. Например, морской конек вынужден при этом с трудом отодвигаться, часто изгибая гротескным образом свое тело, чтобы маленький рачок, неудобно подплывающий к нему, оказался в плоскости симметрии его головы и в то же время на подходящем «расстоянии выстрела».

У большинства позвоночных:

• оценка параллактического смещения видимых предметов служит для грубой ориентировки, а
• бинокулярное зрение — для локализации добычи. Бинокулярная фиксация неживых предметов, имеющих значение препятствия, происходит, когда такой предмет точно локализован, например, когда в ходе движения нога животного должна быть точно поставлена на данный предмет или когда хватательный орган должен его с уверенностью охватить.

Оценка параллактического смещения видимых предметов и локализация их бинокулярной фиксацией — два различных, но равноценных механизма.

Животные с подвижным взглядом, способные фиксировать его умнее животных с неподвижным взглядом.

При параллактической ориентации перемещение и пеленгация совпадают во времени, у фиксирующих животных они разделены во времени.

Локализация предшествует перемещению:

1) сначала животные ощупывают взглядом пространство вокруг себя, оставаясь на месте.

2) затем начинается перемещение, уже вполне ориентированное и как будто спланированное заранее.

Сперва — внутреннее приготовление движения, затем — последующее выполнение.

Параллактическая и фиксирующая пространственная ориентация сосуществуют в одном и том же организме, но их роли различаются лишь количественно.

Параллактическая ориентация посредством периферического зрения оценивает данные, доставляемые более далекими от центра сетчатки местами. Поэтому у животных, способных к хорошей параллактической ориентации, глаза часто бывают больше, чем у постоянно прибегающих к фиксации.

Например, чиж непрерывно фиксирует во всех направлениях «все, что есть в пространстве», и его крохотные глазки находятся в постоянном движении. Большой глаз малиновки или зуйка остается почти неподвижным относительно головы, но зато через правильные промежутки времени производится уже упомянутое покачивание.

Два способа ориентации не заменяют друг друга:

• параллактическое восприятие глубины служит для грубой ориентации впространстве и избежания препятствий,
• бинокулярное восприятие глубины обеспечивает прицеливание в добычу

Рыбы открытого моря, обладающие бинокулярным зрением, не в состоянии применять его для избегания препятствий. Сотни мальков морских щук выбрасываются на берег и гибнут, т.к. не в состоянии принимать во внимание препятствия, расположенные под прямым углом к направлению плавания. В открытом море они обнаруживают издали большие и непрозрачные предметы с помощью параллактической ориентации, обходя их по плавным дугам. С ситуацией, когда подобные препятствия окружают их со всех сторон, они не в состоянии справиться.

Хорошо ориентируются в пространстве те, кто окружён пространством со сложной структурой и разнообразным наполнением.

Меньше всего понимание требуется от организмов, живущих в однородной по

всем направлениям среде — в открытом море.

Из всех известных — самые «глупые» — медузы, которые, лишенные пространственно направленных реакций. Они и не нуждаются в таковых, поскольку их легкий колокол и тяжелая желудочная ножка удерживают их в устойчивом равновесии, а пищу они добывают фильтрацией из морской воды, так что им не надо схватывать целенаправленным движением отдельные частицы еды. Единственные встречающиеся у них направленные движения — это движения амебоидных клеток стенок желудка. Единственный ответ всего организма на стимулы состоит в том, что каждый удар зонтика возбуждает определенные рецепторы, так называемые краевые тельца, чем запускается следующее сжатие этого органа.

Открытая степь — аналог открытого моря, однородного во всех трех пространственных направлениях. Если сравнить способность к пространственному пониманию у близко родственных форм животных, одни из которых живут в степях, а другие — в скалах или на деревьях, скажем, у куропатки и хохлатого перепела или у антилопы орикс и серны, то обнаруживаются поразительные различия в способности овладения пространственными условиями.

Наивысшие требования в отношении понимания пространства предъявляют к своим обитателям ветви деревьев! Но среди древесных животных самая точная, доходящая до мельчайших деталей информация о пространственных условиях требуется тем, кто лазает по деревьям с помощью хватательных органов, сжимающих как клещи сучья и ветки. Хватающая рука дает опору лишь в том случае, если она сжимается в надлежащем месте, в надлежащем положении и в надлежащий момент.

Хватание сжимающей рукой коррелировано у млекопитающих с определенным положением глаз на голове. Это требуется особенно точного представления пространства. Все животные, захватывающие свою цель после далекого прыжка клещеобразной рукой, предварительно фиксируют эту цель бинокулярным зрением.

Висение и лазание антропоидов с их крюковидной рукой предъявляет высокие требования к точности пространственного понимания.

Сначала — движения глаз, «прощупывающих» пространство, затем — заключительное уверенное и успешное движение производят впечатление чрезвычайной «разумности», т.к. такое поведение — аналог планирующего мышления, какое мы находим у человекообразных обезьян.

Когда антропоиду предлагают задачу, требующую понимания, он ведет себя совсем иначе, чем енот или макака-резус. Те беспокойно бегают в поиске взад и вперед, моторно испытывая разные возможности. Но человекообразная обезьяна спокойно усаживается, внимательно обводя взглядом экспериментальную установку. Ее внутренняя напряженность выражается в так называемых проскакивающих движениях (частое почесывание головы, как размышляющий человек). Она также «испытывает» разные возможности, на что указывает блуждание ее взгляда, без устали перепрыгивающего с одной точки  экспериментальной установки на другую.

Когда обезьяной неподвижно сидит, в ней совершается внутренняя работа: сбор взглядом информации о заданной ситуации. Этот процесс аналогичен человеческому мышлению. Обезьяна в воображаемом (модельно представленном в ЦНС), пространстве совершает воображаемое действие.

Мышление это «пробное» умственное действие в воображаемом пространстве. Процессы этого рода содержатся также в наивысших операциях нашего мышления и составляют их основу.

Человеческий язык переводит все ненаглядные отношения в пространственные. Временные соотношения выражаются в языке в пространственных терминах: «перед Рождеством», «после Рождества», « на протяжении двух лет». Когда речь идет о психических процессах, мы говорим о «внешнем», «внутреннем», о том, что происходит «выше и ниже порога» сознания, о «под-сознании», о переднем плане и заднем плане, о глубинах и слоях психики…

Пространство служит моделью для всех не наглядных отношений:

• наряду с работой он преподает;
• любовь была больше честолюбия;
• за этой мерой стоял замысел — …

Это можно продемонстрировать не только на примере употребления предлогов, которые все первоначально означают пространственные отношения, но также на словах, обозначающих виды деятельности и свойства.

Ноам Хомский и его сотрудники на основе обширного сравнительного изучения языков пришли к выводу, что основные структуры языка и мышления свойственны всем людям всех культур и являются врожденными, причем в одинаковой форме. Эти общечеловеческие функции возникли не под селекционным давлением взаимопонимания, а под селекционным давлением логического мышления.

4). ПОНИМАНИЕ И ОБУЧЕНИЕ

Понимающее поведение содержит в себе процессы обучения, а многие процессы обучения заключают в себе элементы понимающего поведения.

В процессе понимающего решения задач функционируют механизмы, доставляющие текущую информацию во временной последовательности. Сообщения, принятые вначале, накапливаются, взаимодействуя с  последующими, делая возможным понимающее решение.

Когда антропоиды оказываются перед задачей, решение которой требует понимания, они никогда не действуют сразу. Ориентированное движение следует за временем неподвижности, когда животное, постоянно меняя направление взгляда, собирает информацию о пространственных условиях.

Сообщения механизмов, получающих текущую информацию, сравниваются и приводятся в связь друг с другом. Задача решается вследствие интеграции  этих механизмов.

В работе этой системы принимает участие функции памяти.

Комбинация функций понимания и обучения обнаруживается в самых примитивных формах обучения посредством проб и ошибок. Даже в тех случаях, когда одно и то же инстинктивное движение испытывается на различных объектах — так что подлинное исследовательское поведение еще отсутствует, — уже самые первые попытки совсем еще неопытного животного никогда не бывают совершенно ненаправленными, как «эксперименты» генома. Даже когда организм не обладает ни малейшей информацией для решения поставленной задачи, попытки решения всегда начинаются в направлении, указываемом текущей информацией.

Уже с самого начала они не состоят, например, в слепых комбинациях мышечных сокращений; кошка не пытается выбраться из ящика, скажем, прищуриванием глаз или облизыванием лап. Она сразу принимает гораздо более «разумные» меры, царапая стены, пытаясь просунуть лапы и нос в щели ящика и даже начиная попытки освобождения с тех мест своей тюрьмы, где это кажется наиболее обещающим. В основе действий животного лежит обилие текущей информации, весьма существенно увеличивающее его шансы на успех и аналогичные в функциональном отношении рабочей гипотезе.

Не существует функций высшего и сложного понимания, не имеющих своей предпосылкой участие обучения и памяти.

Обучение посредством проб и ошибок никогда не происходит без руководства механизмов ориентации, неотделимых от понимания.

Элементы понимающего поведения играют существенную роль и в любознательном обучении.

Существует антагонистическое отношение между обучением и понимающим поведением.

Последовательность действий, возникающая при своем первом выполнении из понимающего поведения, после многократного повторения закрепляется в рутинно выполняемое дрессированное поведение.

Если после этого предлагается та же задача с очень небольшим изменением, которое само по себе не делает ее труднее, но не подходит к уже превратившемуся в рутину методу решения, то животное терпит неудачу потому, что не может вырваться из рутины своего поведения, превратившегося в дрессировку. Чем меньше требуемое изменение, тем сильнее привычка блокирует решение, которое было бы найдено без труда «необученным» животным.

«Въевшиеся» привычки мышления и выученные методы очень часто могут мешать отысканию решения. Способность к понимающему решению задач есть готовность переменить метод, начиная с самой основы. История науки показывает, как привычки мышления и методического поведения могут препятствовать решению задач, по существу, не столь уж трудных. Именно этим торможением объясняется, почему великие открытия так часто делались не специалистами в соответствующих областях.

Второй закон термодинамики был сформулирован не физиком, а врачом, Робертом Юлиусом Майером; возбудитель сифилиса был открыт не бактериологом и не патологом, а зоологом Шаудином.

5). ПРОИЗВОЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ

Наряду с эволюцией пространственной ориентации и все более точным и детальным представлением пространства возникали соответствующие им более дифференцированные и тонкие возможности движения. Для учёта организмом в поведении всех подробности богатой информации необходимо зеркальное отображение в моторном поведении развитой пространственной ориентации и понимания.

Эволюция моторики, пространственная ориентация (понимание пространства) и произвольное движение возникли как параллельные приспособления к требованиям, которые предъявляет к организму сложно структурированное жизненное пространство — параллельно, «рука об руку» друг с другом. Физиологически они независимы друг от друга, как это видно в тех редких случаях, когда одна из них опережает другую.

Существуют все мыслимые переходы между теми центрально координируемыми формами движения, на которые вообще не влияют механизмы ориентации, и такими, которые в их на первый взгляд безграничной приспособительной способности и пластичности служат орудиями понимания.

Многие старые исследователи объединяли рефлекторную компоненту управления с локомоторным побуждением, почти всегда эндогенно-автоматическим, в общее понятие таксиса; с функциональной точки зрения такое объединение закономерно. Под положительным или отрицательным фототаксисом или гелиотаксисом, положительным или отрицательным тропизмом понимали не только поворот в новое направление, но и дальнейшее движение в этом направлении.

Но в отношениях между когнитивными функциями пространственной ориентации и моторными процессами, которые им подчинены нужно ввести для когнитивного и для моторного процесса строго различные понятия.

Управляя кораблём, нужно различать деятельность капитана, вычисляющего по различным данным местонахождение судна и наиболее выгодный курс к выбранной цели, и моторные функции корабля, находящегося в его распоряжении для достижения этой цели. Характер и возможности влияния, оказываемого капитаном на технические устройства своего корабля, и влияния пространственной ориентации и понимания на моторику животного вполне аналогичны. То, что «приказывают»

техническим устройствам или моторике, — это, во-первых, торможение и снятие торможения, часто соединяемые с возможностью переключения на обратный ход, и, во-вторых, налагающиеся на это повороты, величина которых определяется в зависимости от условий окружающей среды. Обе эти возможности могут осуществляться как по отдельности, так и вместе, во всех мыслимых комбинациях.

Торможение и расторможение — единственные способы влияния системы в целом на пространственное перемещение только у самых низших  одноклеточных, выбирающих благоприятные места по принципу кинезиса. Многие из них не способны даже дать своему двигательному аппарату команду «полный стоп»‘, а могут лишь «выбирать» между замедленным движением и «полным вперед». Неизвестно, есть ли среди жгутиковых способные к переключению на обратный ход.

Ресничные инфузории уже умеют управлять по крайней мере тремя различными областями на поверхности своего тела, снабженными гребными ресницами, и могут независимо останавливать реснички в этих областях и включать их на прямой или обратный ход. На этой способности основаны их фобические и топические повороты.

Метод выполнения целенаправленных поворотов посредством торможения и расторможения независимо управляемых движителей давно уже применяется в человеческой технике. У старых пароходов каждое из двух боковых колес имело привод от отдельной машины. Другой пример — современные гусеничные тракторы. Эти два двигательных устройства — единственные созданные органическим миром системы, поведение которых полностью соответствует теории тропизмов.

Вторая возможность направить перемещение животного в определенную сторону состоит в том, что курс определяется механизмом, независимым от двигательного аппарата, например движением руля на корабле или боковым изгибом тела у многих позвоночных.

Жгутиковая евглены, обладающая хлорофиллом, держится тех мест, где интенсивность освещения обеспечивает фотосинтез. Евглена достигает этого, изогнувшись изящной дугой по направлению к источнику света, а затем прямо двигаясь к нему. Как и многие одноклеточные, евглена плавает, постоянно вращаясь вокруг своей продольной оси. У нее есть две органеллы, светочувствительное место в протоплазме и пятно, пигментированное в ярко-красный цвет, так называемая стигма. Когда при вращении вокруг продольной оси стигма бросает тень на светочувствительное место, это реактивно запускает удар жгутиков, поворачивающий передний конец евглены на постоянный угол в

направлении света. Эти небольшие повороты в одну сторону повторяются до тех пор, пока евглена не начинает плыть точно в направлении света. Теперь стигма вращается вокруг светочувствительного места, не бросая на него тени.

Пример формы-движения высшего позвоночного, в которой наследственная координация управляется таксисом, наподобие управления корабля рулем. Когда самка серого гуся подкатывает к гнезду выпавшее оттуда яйцо, она выполняет это с помощью движения головы и шеи, происходящего точно в плоскости симметрии птицы, которое само по себе совершенно неизменно, так что ни его форма, ни прилагаемая сила не могут быть изменены внешними стимулами. Гусыня «застревает», если ее заставляют перекатывать слишком большой предмет, не справляется по слабости с предметом лишь немного тяжелее гусиного яйца, а более легкий поднимает в воздух. В течение этого движения яйцо должно находиться в равновесии на нижней части клюва, что достигается небольшими боковыми стабилизирующими движениями — таксисами, которые запускаются прикосновениями яйца к нижней части клюва. Если после начала движения ловким приемом убрать яйцо, то движение проводится до конца вхолостую в плоскости симметрии птицы, в то время как боковые стабилизирующие движения прекращаются.

Два принципа позволяют высшим инстанциям организма целесообразно управлять его моторикой:

1) «разрезание» наследственных координаций, разбиваемых с помощью торможения и расторможения на подходящие куски;

2) управление наследственной координацией посредством одновременно протекающего движения, ориентируемого внешними стимулами.

Есть немного примеров, где тот или иной из этих двух процессов преобладает, как в приведенных выше случаях. В большинстве случаев, особенно у высших животных, они действуют одновременно, тысячью разных способов сотрудничая друг с другом.

Эндогенно-автоматические, центрально координируемые формы движения  происходили бы непрерывно, если бы их не задерживало, когда они не нужны, центральное торможение. Если эта функция отказывает, как бывает при многих повреждениях мозга, особенно после воспаления мозга, энцефалита, то некоторые эндогенно-автоматические координации движений, как, например, сосательные движения рта или хватательные движения руки, происходят в непрерывной последовательности.

Мозг, наряду с торможением и расторможением наследственных координаций,  определяет:

• должна ли быть заторможена или расторможена наследственная координация и в какой степени это должно быть сделано;
• какие из различных форм движения, находящихся в распоряжении животного, должны быть использованы в данный момент.

Хотя функциональное целое, состоящее из наследственной координации и стоящих над нею механизмов торможения, представляет собой замкнутую, подлинно независимую систему, такой механизм, всегда служащий одной, вполне определенной функции, часто контролирует и использует не всю мускулатуру животного. Поэтому остается место для других моторных процессов. Так же как при перекатывании яйца у серого гуся наследственно координируемые и управляемые таксисами двигательные импульсы приводятся в действие одновременно, при некоторых обстоятельствах две наследственные координации могут налегать друг на друга, составляя единую форму движения.

У рыб случается, что два двигательных органа, например хвостовой плавник и грудные плавники, одновременно подчиняются противоположным двигательным импульсам, так что один плавник гребет вперед, а другой назад. Антагонистические импульсы могут также складываться даже в единое мышечное сокращение.

С усложнением когнитивных процессов, доставляющих понимание сложных пространственных структур, возрастают требования, предъявляемые к приспособительной способности моторики животного. Чтобы удовлетворить этим требованиям, используются оба упомянутых выше принципа приспособления моторики. Чем менее однородно жизненное пространство, тем меньше должен быть по необходимости «отделимый минимум» перемещения, т. е. наименьшая часть наследственной координации, которая может быть независимо использована.

У быстро бегающих животных открытой степи влияние, оказываемое механизмами пространственного приспособления на наследственные координации перемещения: шаг, рысь и галоп могут быть «предписаны» лишь как целые координированные аллюры, а новые двигательные комбинации удается навязать дрессировкой.

Все движения, выдрессированные у лошадей, свойственны им как наследственные координации, и лишь запуск их посредством приказов, так называемые «подсказки» наездника, основывается на образовании условных реакций.

У степного животного наименьшая единица двигательной координации может быть относительно большой. Почва предоставляет для каждого прыжка в галопе примерно такую же опору, как для предыдущего и следующего. Если в отдельных случаях это не так, то препятствие чаще всего различимо уже на расстоянии, позволяющем животному вовремя остановиться или обогнуть его.

При появлении неожиданных препятствий лошади, как известно, сплошь и рядом падают.

Наложение управляемых таксисом движений на локомоторные наследственные координации лошадей очень невелико. При подъеме по неровной почве лошадь вовсе не ступает вслепую, она следит за дорогой и ставит ноги примерно туда, где есть хорошая опора, но эта ее способность попадать в цель крайне неточна. Лошадь не умеет поставить ногу с прицелом в данное место, например переступить с вершины валуна на следующий. Осел, а также мул справляются с этим лучше, а горные зебры, по мнению хороших наблюдателей, в этом особенно искусны.

Степные антилопы ведут себя подобно лошадям, но наша горная антилопа, серна, по приспособляемости и уверенности движений превосходит, пожалуй, всех млекопитающих, кроме приматов. Особенно удивительно, что эти животные способны при каждом шаге прицельно ставить ногу в надлежащее место даже в галопе. Даже на крупной каменной осыпи из глыб очень разной величины они беспрепятственно продолжают свой галоп в том же ритме, и лишь небольшие синкопы, делающие их бег еще более изящным, выдают то обстоятельство, что наложение управляемых движений не вполне достаточно, так что серне часто приходится все же прибегать к торможению и расторможению наследственной координации, чтобы приспособить ее к строению местности.

Необходимость разрыва жестко координированных последовательностей движений для приспособления к пространству становится особенно ясной в тех случаях, когда пространственное понимание животного было бы достаточно, чтобы справиться с определенной задачей, но этому мешает несовершенство имеющейся моторики.

«Изобретение» эволюции: вырезание из длинной последовательности движений некоторой наследственной координации куска, определяемого ориентацией и пониманием, и превращение этого куска в независимо употребляемый элемент движения — первый шаг к возникновению произвольного движения. Такой вырезанный кусок имеет с произвольным движением общее свойство: из него и других подобных кусков можно составить новую последовательность движений, приспособленную к специальным внешним обстоятельствам и достигающую своей цели, как и наследственная координация, гладко и без промедления от задержки реакций.

Приобретение путевых дрессировок — самая примитивная известная  форма обучения движению. Вероятно, и более сложные последовательности движений выучиваются таким же способом.

Элементы движения, составляющие перемещения, основываются на эндогенной выработке стимулов и центральной координации. Эти формы движения в своей импульсивной последовательности вообще не модифицируемы обучением; их кажущаяся «пластичность» объясняется многообразием тех процессов, которые образуют слой между ними и внешним миром, отчасти тормозя и растормаживая их, отчасти на них налегая. Все эти ориентирующие во времени и пространстве процессы — «мантия рефлексов«. Их посредническая функция опирается:

• либо на лежащую в основе наследственную координацию накладывается управляемое движение,
• либо, если ее течение слишком долго и слишком жестко, она разрубается на куски, которые вследствие их краткости легче поддаются соединению в разнообразные последовательности, удовлетворяющие требованиям пространственного понимания.

Произвольные движения человека — «заученные» движения, составленные из мельчайших моторных элементов. Мельчайшие моторные элементы всегда находятся на гораздо более высоком уровне интеграции, чем уровень фибриллярных сокращений.

Произвольные движения — применение мельчайших координации, еще не соединенных предыдущим обучением в гладкую последовательность. Это применение всегда выглядит неуклюже.

Произвольное движение может быть приведено в действие в любой момент.

Не все движения перемещения обладают этим свойством. Выработка эндогенных стимулов, от которой зависит некоторая форма движения, находится в постоянном отношении к «нормальному потреблению», т. е. к частоте, с которой это движение в среднем выполняется в повседневной жизни.

У большинства животных движения перемещения готовы к употреблению в любой момент и в любом числе. Все животные способны, если надо, в любое время и сразу же сделать шаг вперед. Движение ходьбы всегда доступно. В этом предпосылка и причина, по которой большинство произвольных движений образовалось из того материала наследственных координации, который  содержится в движении ходьбы. Когда животное «хочет чего-нибудь, но не может», у него почти всегда можно наблюдать движения ходьбы, или по крайней мере подготовку к ним или их части. Собака, жадно смотрящая на внесенную хозяином миску с едой, переступает с одной передней ноги на другую, лошадь подобным же образом скребет землю передним копытом и т. д. Куски из координации ходьбы чаще всего служат составными частями выученных последовательностей поведения.

Проприоцепторные процессы (Проприорецепторы, проприоцепторы, чувствительные рецепторы — периферические элементы сенсорных органов, расположенные в в мышцах, связках, суставных сумках, в коже и свидетельствующие о их работе (сокращения мышц, изменения положения тела в пространстве). Являются частным видом механорецепторов) играют роль при возникновении заученных движений. Подлинно произвольное движение выглядит крайне неловким. Контролирующие процессы реафференции требуют значительного времени. Процессы обратного сообщения при выучивании форм движения играют решающую роль в построении центрального представления пространства, лежащего в основе всех высших форм понимающего поведения.

Процессы обучения движению и приобретения знания посредством реафференции (обратной афферентации — Афферентация — постоянный поток нервных импульсов, поступающих в центральную нервную систему от органов) неразделимы и идут рука об руку.

Эффективность заученных движений, способствующая сохранению вида, произвела то селекционное давление, которое вызвало возникновение подлинных произвольных движений. Для многих позвоночных жизненно важны последовательности движений, приспособленные к специальным пространственным условиям, не замедляемые задержками реакций и выполняемые с молниеносной быстротой.

Небольшое смещение акцентов при любознательном поведении высших животных и самоисследовании наших прямых предков и первостепенное значение для сохранения вида получило приобретение знаний. Способность, первоначально служившая лишь моторному умению, превращается теперь в важное средство исследования. У человеческого ребенка исследовательская игра столь же важна для приобретения и построения внутренней модели пространственного окружения, как и для освоения заучиваемых двигательных координации.

Освоение пространства с помощью осязания — не единственное основание, на котором строится наше пространственное воображение. У младенца постоянство восприятия величин способно действовать задолго до всякого тактильного исследования пространства. Для изучения особых пространственных форм различных предметов взаимодействие обучения движению с развитием внутреннего представления пространства имеет фундаментальное значение. Произвольные движения, образующие любые формы из мельчайших моторных элементов, позволяющие активно овладевать любым пространственным объектом делают наше осязание важным источником пространственного опыта.

К указательному пальцу — органу, способному к наиболее утонченной произвольной моторике — соответствует относительно наибольшее представление в задней центральной извилине нашего мозга. Представление языка и губ в отведенной им области также поразительно велико, больше, чем соответствующее всей руке.

У наших предков — млекопитающих рот и язык были важнейшими органами осязания, прежде чем у антропоидов эта роль перешла к руке.

Маленький ребенок сначала засовывает все новое для исследования в рот. И у взрослого ощупывание языком доставляет поразительно точные пространственные представления.

Получение информации о внешних условиях посредством реафференций в результате произвольного движения — частный случай более общего принципа. Любое исследование опирается на получение реафференций. Ту же функцию выполняет заученное движение, «подогнанное» к определенным пространственным условиям, но оно осуществляет это особенным образом. В ходе обучения движение, составленное из малых моторных элементов,  доставляет подробное отображение своего предмета. При каждом новом выполнении заученного движения эта внутренняя картина сравнивается с внешней действительностью посредством наложения. Каждое отклонение тотчас же сообщается обратно, принимается во внимание и исправляется. Это типичный случай основного акта познания.

У антропоидов хватающая рука действует в поле их собственного зрения, так что экстероцепторные сообщения органа зрения поступают одновременно с проприоцепторными восприятиями положения и движения конечностей, побуждая тем самым к акту познания. Когда маленький ребенок открывает

собственные ноги и руки и начинает с ними исследовательскую игру, от этого не только удваивается число доставляющих информацию реафференций, но также становится отчетливо различимым их происхождение извне или изнутри.

Человек приобретает знания активным исследованием, т. е. произвольными движениями, вызывающими обратную связь.

6). ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ И САМОИССЛЕДОВАНИЕ

«Исследовательское» — любое поведение, при котором организм нечто делает, чтобы нечто узнать: все виды моторной деятельности, обратные связи которых доставляют сенсорным путем приспособительную информацию.

Мотивация этого поведения, состоящего из проб и ошибок, доставляется аппетенцией (поиск запускающей ситуации стимулирования) того же самого единственного инстинктивного движения!

Из этого рода обучения возникла в ходе эволюции гораздо более действенная форма исследования, отличающаяся:

1) вместо того чтобы применять на пробу к различным ситуациям и объектам одну и ту же наследственную координацию, здесь на одном и том же объекте испытываются одна за другой все наследственные координации, находящиеся в распоряжении соответствующего вида животных;

2) мотивация, стимулирующая это поведение, не состоит уже в аппетенции по одному-единственному конечному движению, осуществляющему его цель и удовлетворяющему инстинктивное побуждение, а происходит из источника, способного активировать все наследственные координации, свойственные данному виду.

В играх высших млекопитающих и птиц непосредственно видно, что мотивация выполняемых при этом разнообразных, быстро сменяющих друг друга инстинктивных движений, безусловно, не может исходить из тех же источников стимулов, которые питают ее в серьезном случае. Например, в

игре котенка движения, происходящие из круга функций, связанных с ловлей добычи, конкурентной борьбой и защитой от более крупных хищников, сменяют друг друга в течение нескольких секунд. Но кошка, вынужденная при встрече с угрожающим хищником, например большой собакой, занять

известную защитную позу угрозы с выгнутой спиной, после этого в течение многих минут, даже десятков минут, не может успокоиться настолько, чтобы вообще быть способной к какому-нибудь другому настроению, например к настроению ловли добычи или конкурентной борьбы. Между тем в игре отдельные движения, относящиеся к различным установкам, сменяют друг друга беспорядочно и без перерывов.

Это подтверждает, что входящие в игру наследственные координации питаются из другого источника мотиваций, чем те, которые активируют их в случаях, связанных с сохранением вида. Трудно сказать, происходит ли «игра» молодого животного, из   исследовательского поведения или же наоборот? Существуют все мыслимые переходы и промежуточные ступени между этими процессами.

Исследовательский характер проявляется тем отчетливее, чем больше различных форм поведения пробуется на одном и том же объекте или в одной и той же ситуации.

Например, когда молодому ворону предлагают совершенно неизвестный ему предмет подходящей величины, он реагирует на него сначала теми формами движения, которыми опытная взрослая птица «ненавидит» хищника. Он приближается к предмету осторожно, сбоку, вприпрыжку и наконец наносит по нему сильный удар клювом, после чего обращается в бегство. Если нарисовать на одном конце продолговатого предмета два пятна, грубо имитирующих глаза, то ворон направит свой удар клювом в  противоположный конец. Если предмет не реагирует преследованием — как это сделал бы хищник большего размера, — то ворон в свою очередь переходит в атаку примерно таким образом, как он приближался бы в серьезном случае к вполне способной защищаться добыче. При этом он всегда клюет ее в «голову» или в глаза. Если оказывается, что предмет «уже мертв», то птица начинает всеми подходящими инстинктивными движениями измельчать его, одновременно испытывая на съедобность. Наконец, она прячет обломки. Позже, когда объект становится вполне безразличным, она время от времени использует их, чтобы прятать среди них другие, более интересные вещи или сидеть на более крупных из них.

В результате исследовательского поведения предмет становится после изучения «близко знакомым», а затем откладывается до момента, когда животное в случае надобности сможет «обратиться» к этому знанию. До возникновения такой надобности по наблюдаемому поведению животного не заметно, что в своем любознательном поведении оно чему-то научилось. Когда, например, серая крыса, выполнив процесс исследования, пробежит, обшарит и облазит всевозможные пути в своей области деятельности, то она в точности знает, какой путь ведет из любой точки этой области к ближайшему укрытию и насколько это укрытие надежно. Но это обширное знание проявляется лишь в том случае, если в соответствующей точке на крысу подействует сильный ключевой стимул, вызывающий бегство. До этого момента все выученное остается скрытым; поэтому говорят о «латентном обучении», хотя, как видно из предыдущего, самый процесс обучения очевиден и лишь приобретенное им «знание» латентно, да и то лишь до тех пор, когда оно понадобится.

Подобно формам движений, участвующим в игре, формы движений, свойственные любознательному поведению, активируются не теми установками, которым они подчинены в других случаях. Как и при игре, движения, выражающие различные установки, следуют при этом друг за другом гораздо быстрее, чем могли бы сменяться соответствующие установки в серьезном случае; но можно и другим способом показать, что в их основе лежит особая общая мотивация: именно, исследование тотчас же угасает, как только вводится в действие какая-нибудь иная установка, отличная от специфической «установки любознательности».

В нашем примере мы наблюдаем у исследующего ворона движения бегства, ловли добычи, еды и т. д., но он тотчас же прекращает все это, когда у него начинает действовать подлинная установка бегства, подлинное побуждение к охоте или подлинное чувство голода.

Игра может происходить лишь «в ненапряженном поле» (в терминах теории поля Курта Левина).

Исследовательское поведение состоит из сенсомоторных последовательностей движений, соединенных со зрительными и осязательными ощущениями и образующих круговые процессы, которые сами производят стимулы для своего продолжения. Они выполняются без чувственного побуждения и не имеют какого-либо непосредственного значения для удовлетворения инстинкта… Это продуктивное взаимоотношение (с условиями окружающей среды) является в то же время объективным.

Процессы обучения побуждаются лишь ситуационным давлением наличного инстинктивного стимула, так что животное действует зависимым образом… При этом оно не придает своему действию какой-либо самостоятельности, так что его поведение не объективно. Подлинное исследовательское поведение вполне объективно: ворон, изучающий некоторый предмет, не хочет есть, а крыса, лазящая по всем закоулкам в своей области, не хочет спрятаться; они хотят знать, съедобен ли в принципе —  «теоретически» — соответствующий предмет, можно ли использовать его как убежище.

В мире, окружающем животных, все вещи — действенные вещи. Таковы все предметы в окружении любознательных существ, ранее близко изученные ими, а затем отложенные до подходящего случая. Несомненно, они «объективированы» в некотором ином, высшем смысле, так как знание о возможном способе их использования приобретается и хранится независимо от ситуационного давления изменчивых инстинктивных побуждений.

Живые существа, которые в состоянии изучать свойства различных предметов своего окружения, особенно способны к приспособлению. Обращаясь с каждым неизвестным предметом, как если бы он был биологически важен, они в действительности обнаруживают все предметы, имеющие такое значение. Опираясь на эту функцию, ворон, например, в состоянии существовать в разных биотопах, как если бы он был специально приспособлен к любому из них. В пустынях Северной Африки он живет как коршун-стервятник, питаясь падалью; на птичьих базарах Северного моря он ведет образ жизни поморника, пожирая яйца и птенцов, а в Центральной Европе перебивается, подобно вороне, охотой на мелких животных.

Филогенетические программы таких любознательных животных всегда в высшей степени «открыты». Действенные предметы, из которых строится их внешний мир, не определяются свойственными виду врожденными механизмами запуска, содержащими нужные признаки и информацию, а находятся объективирующим исследованием. Открытость по отношению к миру — свойство, отделяющее человека от животного, имеется, по существу, в том же смысле и у типичных любознательных животных, хотя у них она менее развита и не интегрирована вместе с другими предпосылками мышления в единую систему высшего порядка.

Программа поведения, модифицируемая в столь широких пределах, как у рассматриваемых любознательных животных, требует моторики, допускающей многообразные применения. Аналогичные требования предъявляются к используемым органам. Высокая морфологическая специализация органов исключает их многостороннюю применимость. Поэтому все типичные

любознательные животные в морфологическом отношении являются относительно малоспециализированными представителями своих таксономических групп. Они — «специалисты по неспециализированности». Таковы, например, крысы среди грызунов, вороны среди певчих птиц и, наконец, человек среди приматов.

Конечно, крыса или человек способны к относительно меньшим физическим достижениям, чем животные, высокоспециализированные в соответствующем отношении; но оба они превосходят своих ближайших зоологических родичей в многообразии моторного умения. Человек мог бы вызвать весь класс млекопитающих на спортивное соревнование, рассчитанное на многосторонние результаты, где требовалось бы, например, пройти 30 км, переплыть водное препятствие шириной в 15 м. нырнув на глубину в 5 м и достав при этом пару определенных предметов, а затем подняться на несколько метров по канату (все это может сделать любой обыкновенный человек); и оказалось бы, что нет ни одного млекопитающего, способного подражать ему в этих трех упражнениях.

Если взять вместо каната дерево, то с человеком мог бы состязаться белый медведь, а если несколько уменьшить глубину ныряния и длину пешеходного маршрута, то с ним сравнялись бы многие макаки. Но только крыса могла бы успешно с ним конкурировать, если бы в соответствии с размерами ее тела

все расстояния были сокращены.

Чтобы могло возникнуть исследовательское поведение, не понадобилось существенного изменения функций какого-либо из известных механизмов, участвовавших в качестве подсистем в приобретении условных реакций, и ни один из них не оказался лишним. Новое «изобретение» состояло лишь в

таком обобщении аппетентного поведения, что целью его стала не ситуация запуска определенного завершающего действия, удовлетворяющего инстинктивное побуждение, а ситуация обучения сама по себе. Для достижения этого потребовалось, собственно, лишь некоторое смещение акцента, так как почти все аппетентное поведение высших, способных к обучению животных так или иначе идет рука об руку с обучением, с приобретением условных реакций. Так обстоит дело уже в процессах, когда информация замкнута в форме наследственной координации, а характер подходящего объекта усваивается методом проб и ошибок. Качественно новая особенность состоит в том, что мотивацию доставляет самый процесс обучения, а не проведение завершающего действия.

Так возникает совершенно новое когнитивное явление, в принципе тождественное с исследовательской деятельностью человека и ведущее, без изменения его сущности, к научному исследованию природы. В ходе этого развития взаимосвязь между игрой и исследованием остается столь же тесной, полностью сохраняясь также у взрослого человека-исследователя, между тем как у животных эта связь с возрастом исчезает.

Замедление развития человека в юности (ретардация), а также остановка развития на юношеской стадии, так называемая неотения, являются предпосылкой того, что у человека, в отличие от большинства животных, любознательное поведение с возрастом не исчезает, а определяющая его сущность открытость по отношению к миру сохраняется в нем, пока глубокая старость не положит ей предел.

Так же как восприятие образов, возникшее с целью узнавания неизменности вещей, оказалось способным абстрагировать  сверхиндивидуальные закономерности, присущие множеству отдельных предметов, любознательное исследование создало без существенного изменения лежащих в его основе механизмов новую функцию, в зародыше имеющуюся уже у наших ближайших зоологических родичей, но лишь у человека ставшую важной, определяющей особенностью, — способность к самоисследованию.

Когда и каким образом наши предки осознали свое собственное существование? Существо, у которого любознательное поведение было одной из важнейших функций для сохранения вида, рано или поздно должно было открыть свое собственное тело как заслуживающий исследования объект.

Этот решающий шаг сделали именно антропоиды:

1) передвигались по деревьям, хватаясь руками за ветви — высоко развились понимание пространства и способность его центрального представления, а также способность к произвольному движению;

2) при особом способе движения хватающая рука постоянно действует в поле зрения животного. Это как раз и не происходит у большинства млекопитающих, включая многих обезьян. Собака ступает передней лапой на место, которое она только что, за доли секунды до этого, видела, но при ее перемещении собственное тело не попадает в ее поле зрения; примерно так же обстоит дело у мартышек, макак и павианов. Напротив, осторожно передвигающаяся по дереву человекообразная обезьяна почти все время видит свою руку вместе с предметом, который она намерена схватить, особенно тогда, когда захват производится не с целью перемещения, а для исследования.

Даже у человека направление, в котором он показывает рукой, все время контролируется и корректируется обратными сообщениями о положении конечности, которое наши глаза устанавливают намного точнее, чем это способны делать проприоцепторы нашего чувства глубины.

Человекообразные обезьяны — единственные известные животные, у которых передняя конечность, важнейший орган любознательного поведения, оказывается в поле зрения одновременно с изучаемым предметом. Это дает им возможность наблюдать взаимодействие того и другого.

Дальнейшую важную возможность открыть взаимодействие между собственным телом и исследуемым предметом доставляет общественная игра. Эта деятельность занимает у молодых обезьян весьма значительную часть их активного дня, причем «диалогическая» функция, присущая любой исследовательской игре, приводит к диалогу в более узком и высшем смысле: при любом исследовании объекту задается вопрос и регистрируется его «ответ». Когда два молодых любознательных шимпанзе играют друг с другом, это взаимодействие удваивается. Когда одна из обезьян держит руку другой в своих руках и внимательно изучает ее, как это нередко можно видеть у молодых шимпанзе, то есть все условия для решающего открытия, что собственная рука имеет ту же природу, как рука собрата.

Вещественность собственного тела была открыта вероятно тогда, когда человекообразная обезьяна увидела его в зеркальном изображении, рассматривая своего собрата по игре.

Конечно, открытие собственного тела, и прежде всего собственной руки, как возможного предмета исследования в ряду многих других, еще никоим образом не означало подлинного размышления. И оно не пробудило еще того удивления самим собой, которое считается началом философствования.

Но одно лишь постижение того факта, что собственное тело или собственная рука тоже является «вещью» внешнего мира с точно такими же постоянными отличительными свойствами, как и всякая другая вещь окружающей среды, должно было иметь глубочайшее, поистине эпохальное значение.

С постижением вещественной природы собственного тела и его действующих органов неизбежно возникает новое, более глубокое понимание взаимодействий, происходящих между организмом и предметами его окружения. Постижение собственного тела в его предметном постоянстве делает его сравнимым со всеми другими вещами окружающего мира и тем самым мерой этих вещей.

Таким образом и открылся организму, в подлинной фульгурации, новый уровень объективирования окружающего мира: в то мгновение, когда наш предок впервые одновременно осознал собственную хватающую руку и схваченный ею предмет как вещи реального внешнего мира и постиг

взаимодействие между ними, его постижение процесса схватывания стало пониманием, а его знание о существенных свойствах схваченной вещи стало понятием.

Абстрагирующая функция восприятия служит предпосылкой того, что организм узнает исследуемый предмет в самых различных условиях как один и тот же объект.

Предпосылка самоисследования — центральное представление пространства со всеми составляющими его функциями, и прежде всего такой неистощимый источник знания, как реафференции, доставляемые произвольными движениями.

7). ПОДРАЖАНИЕ

Функция подражания движениям — может быть названа когнитивной лишь в  широком смысле слова. Подражание — предпосылка понятийного мышления: необходимо для интеграции функций, описанных в предыдущих разделах этой главы, с традицией, которой будет посвящен следующий раздел. Возникло в ходе эволюции из игры и любознательного поведения общественных животных с продолжительной семейной жизнью.

Предпосылки подражания —

• произвольное движение и его
• проприоцепторный (сигналы обратной связи от сенсорной периферии) и
• экстероцепторный (сигналы обратной связи из окружающей среды) контроль.

Подражание — предварительное условие усвоения человеческого словесного языка и вследствие этого — других специфически человеческих функций.

Почему именно рот стал органом второй сигнальной системы?

Уже у наших предков губы и язык стали органами, способными к

• особенно точным произвольным движениям и доставляющими богатые информацией реафференции.
• Их моторика, вместе с моторикой гортани, участвует в произведении выразительных движений и выразительных звуков. У наших близких и дальних зоологических родичей лицо и, в особенности, рот являются при любом социальном взаимодействии предметами самого пристального внимания всех участвующих и тем самым как будто предназначены для сигнализации.

Способность к подражанию встречается, кроме человека, лишь у некоторых птиц, прежде всего у певчих птиц и попугаев, у которых она, впрочем, ограничивается узкими рамками воспроизведения звуков.

Способность обезьян к подражанию вошла в поговорку. Но даже у человекообразных обезьян точное повторение воспринятого процесса движения наблюдается лишь в зачаточной форме и по своей точности не идет ни в какое сравнение с соответствующими способностями птиц.

Правда, шимпанзе сразу же понимает смысл процесса, когда, например, видит, как человек пользуется ключом, чтобы открыть дверь, и подражает ему в этом, пытаясь сделать то же, что после нескольких попыток ему и удается. Но именно то, что мы называем «обезьянничанием», т. е. повторение некоторого движения или выражения лица ради одного только подражания встречается у обезьян лишь в слабой, зачаточной форме.

Человеческие дети и птицы — подражают ради подражания. Дети повторяют движения взрослых с величайшей точностью просто ради удовольствия, доставляемого подражанием, притом задолго до того, как начинают понимать смысл и назначение соответствующих шаблонов поведения.

Питер Бергер и Томас Лакмен произвели в своей книге «Социальное построение действительности» («The Social Construction of Reality») весьма точный анализ таких процессов. При этом дети проявляют

очень тонкую чувствительность в отношении образно запечатлеваемых форм движения, каковы многие выразительные формы общения. На моего старшего внука, когда ему не было еще и двух лет, произвел глубокое впечатление совершенный по форме поклон моего японского друга, который он стал

повторять поистине «неподражаемо»: ни один взрослый не смог бы без подготовки воспроизвести его столь точно. Процесс этот был неотразимо комичен, и лишь благодаря тому обстоятельству, что мой друг был исследователь поведения, такое «обезьянничание» его не обидело. У человека именно точность подражания выразительным движениям и звукам имеет величайшее общественное значение, поскольку детали произношения и манер, общие некоторой группе, являются предпосылкой «сцепления», групповой связи.

Певчие птицы и попугаи, и прежде всего их птенцы в определенном возрасте, также проявляют отчетливую аппетенцию к выразительным звуковым сочетаниям, лежащим в пределах их способности к подражанию. Молодой снегирь, которому вырастивший его служитель насвистывает какую-нибудь мелодию, торопливо подходит к сетке, немного наклоняет голову в сторону источника звуков и взъерошивает перья возле ушей, как зачарованный вслушиваясь. Подобным же образом ведут себя скворцы, а у дроздов рода шама очень интересно наблюдать, как птенцы внимательно и напряженно прислушиваются к пению своего отца.

Происходящее при этом восприятие услышанного во многих случаях лишь через несколько месяцев переходит в моторику вокализации. Акустический образ песни всё это время хранится в памяти, прежде чем транспонируется в моторику.

Каким образом происходит транспозиция сенсорного в моторное?

Свойственное виду пение является «врожденным», поскольку оно более или менее нормально развивается также у птенца, изолированного от звуков. Но при этом моторика пения  не задана в виде наследственной координации. У птицы имеется врожденный акустический шаблон, который, точно так же, как рано услышанная последовательность звуков, переводится под контролем слуха в моторику пения методом проб и ошибок — путём «самоподражания«.

Когда оперативным путем в раннем возрасте удалялись органы слуха у птиц, те производили только бесформенный щебет, не содержавший даже чистых тонов, а вследствие множества сильных обертонов похожий на шум. Призывные и предупредительные возгласы — врожденные — нормально производятся  птицами, в раннем возрасте лишенными слуха. В большинстве случаев изолированный от звуков, но не лишенный слуха птенец выполняет упрощенное хотя и узнаваемое пение своего вида.

Врожденный акустический образец в естественных условиях сообщает птице, какому из многих раздающихся в окрестностях видов птичьего пения она должна подражать.

Чириканье воробья, при всей его простоте, не является врожденным, а должно быть усвоено путем подражания, как настоящее пение. Воробьи, воспитанные в обществе щеглов, без затруднений усвоили сложное пение этого вида.

Афферентный или, точнее, реафферентный контроль, т. е. обратные сообщения о собственном поведении, составляет неотъемлемую часть процесса подражания.

Физиологические процессы человеческого подражания.

При виде какой-либо характерной реакции или выражения лица возникает  «первичное», т. е. не вызванное никакими другими мотивациями стремление подражать увиденному. С первой попытки удаётся имитировать некоторое лицо. Это явление имеет кинестетический характер: воспринимается то, «что должно ощущаться», когда делают подобную гримасу или подобное движение.

При многократном повторении подражание несколько улучшается. Самонаблюдение в зеркале мало помогает; достаточно одной только проприоцепторной реафференции, чтобы сообщить, что подражание приблизительно достигает цели, бывшей в кинестетическом воображении. Слишком частое повторение не приносит улучшения, а, лишь разрушает первоначальную внутреннюю картину имитируемого движения, возникшую вследствие глубоко бессознательного процесса; или, лучше сказать, повторение перекрывает эту картину находящимися в памяти картинами собственного движения, так что за копиями постепенно исчезает оригинал.

Маленькие дети подражают лучше взрослых, что свидетельствует о том, что подражание не имеет ничего общего с рациональными процессами. В пользу этого допущения говорит и то, что подражание не удается произвести произвольно или воспроизвести в любой момент: для этого требуется особого рода «вдохновение», как и для высших функций восприятия образов. Весь этот процесс напоминает игру, поскольку он может происходить лишь в спокойном, радостном настроении и в «ненапряженном поле».

Первый шаг человеческого подражания — возникновение сенсорного прообраза.

Физиологические процессы, переводящие сенсорный прообраз в моторику у людей: не метод проб и ошибок, как это можно допустить в отношении аналогичной функции птиц.

8. ТРАДИЦИЯ

У высокоразвитых общественных животных индивидуально приобретенное знание наследуется сообществом и выходит за пределы жизни того животного, которое это знание приобрело.

Традиция — процесс, с помощью которого усвоенное знание передается от одного индивида к другому, от одного поколения к следующему.

Такая передача знания может происходить:

1) вызывающая бегство комбинация стимулов (предупредительный звук или «заразительно» действующее бегство опытного собрата по виду), может быть связана посредством ассоциации со всей окружающей ситуацией, в которой пугающий стимул действовал один или несколько раз;

2) процессы обучения более высокого порядка могут привести к тому, что младшее животное воспроизводит формы поведения старшего, более опытного.

Пример опытного животного указывает исследовательскому поведению неопытного определенное направление.

У галок инстинкт, защищающий от хищников, состоит из врожденного  механизма запуска и единственного инстинктивного движения, приводимого в действие этим механизмом.

Механизм запуска отзывается на комбинацию стимулов: нечто черное и само по себе подвижное должно уноситься живым существом.

На такую комбинацию стимулов каждая взрослая галка, имеющая ее в поле зрения, отвечает пронзительным трескучим звуком, в то же время своеобразно изгибая тело и дрожа широко распростертыми крыльями. Каждая галка, находящаяся достаточно близко, чтобы услышать этот сигнал, сразу же торопится к его источнику, присоединяется к трескучему концерту, и когда

наберется достаточное число собратьев по виду, они яростно нападают на врага.

Если галка неоднократно замечает, что некоторое живое существо несет какой-нибудь черный, мягкий, развевающийся предмет, то виновник становится для нее, посредством образовавшейся подлинной условной реакции, выученным стимулом, запускающим реакцию треска, и в дальнейшем вызывает ее даже в тех случаях, когда появляется без злополучного черного предмета. Почти так же ведут себя вороны.

Птенцы верно следуют за родителями и в ранней молодости никогда не покидают окрестностей своего гнезда, где все время находится множество взрослых птиц. Поэтому птенец встречается с опасным хищником в присутствии опытной взрослой птицы, тотчас же реагирующей на него громким треском. Неопытному галчонку достаточно один или два раза показать кошку или подобное ей животное, сопровождая это трескучими звуками, чтобы у птицы навсегда запечатлелся страх перед соответствующим объектом.

У гусей традиция играет важную роль в другом отношении, а именно для знания путей перелета. Гуси, воспитанные без родителей, подобно оседлым птицам обычно остаются на месте, где они выведены. Птенцы, оставшиеся без руководства, вначале не решаются вторгнуться в чужие им места. Однажды приобретенные путевые навыки держатся у гусей чрезвычайно прочно. У гусей передается от поколения к поколению не только общий курс перелета, но и знание каждого отдельного места отдыха. В определенных водоемах из года в год появляются, примерно в одни и те же дни, стаи из примерно одинакового числа серых гусей: это всегда одни и те же птицы с их потомством.

У серой крысы традиционно передаётся знание об опасности определенных ядов. Опытные крысы сигнализируют об опасности, мочась на соответствующую приманку. Крысы и другие всеядные при встрече с неизвестными им видами пищи съедают вначале лишь минимальное количество.

Недоверие животных ко всему неизвестному поддерживает образование традиций.

У макак традиционная форма моторного поведения, изобретенная одним индивидом, вскоре распространилась на все сообщество. Молодая самка сначала догадалась мыть в ручье запачканный землей сладкий картофель. Затем этот прием усвоило значительное число обезьян, некоторые из них попробовали проделать это с морской водой и заметили, что еда приобретает при этом приятный привкус. Затем они стали погружать картофель в морскую воду также и во время еды. Когда же макак стали кормить овсом, который им попросту высыпали на песок приморского пляжа, одна из обезьян, а именно та же изобретательница мытья картофеля, стала бросать в воду овес вместе с песком, на котором он лежал.

Вероятно, вначале это было неосмысленное применение приема, оправдавшегося в случае сладкого картофеля. Но, применение ложной гипотезы случайно привело к успеху: песок опустился на дно, а зерна всплыли, и в одно мгновение родилась процедура, в сущности подобная применяемой золотоискателями; ее переняло значительное число обезьян.

Животная традиция отличается от человеческой: она зависит от наличия объекта, с которым она связана. Опытная галка может сообщить неопытной об опасности кошек лишь в том случае, если такой хищник имеется в наличии как «наглядное пособие»; опытная крыса может сообщить своему собрату по виду, что некоторая приманка ядовита, лишь при наличии этой приманки.

Привязанность к объекту — причина, по которой животные традиции никогда не приводили к передаче во времени и существенному накоплению сверхличного знания.

Такая специальная традиция, как, например, знание кошки у галок, неизбежно прервется, если на протяжении одного поколения ни разу не появится ее объект. Обусловленная таким образом относительная кратковременность любой традиции у животных препятствует их соединению и тем самым постепенному образованию сокровища сверхличного знания.

Лишь понятийное мышление и являющийся вместе с ним словесный язык делают традицию независимой от объекта, создавая свободный символ, который дает возможность передавать факты и их взаимные отношения без конкретного наличия объекта.

9. РЕЗЮМЕ ГЛАВЫ

Предпосылки понятийного мышления: неравноценны друг другу и находятся в различных отношениях взаимодействия и зависимости. Эти отношения играют роль уже на дочеловеческом уровне жизни.

В следующей главе речь пойдет об интеграции всех этих функций в систему высшего порядка.

Восприятие постоянства образов (цвета, величины, направления и формы) следствие абстрагирующих функций в том смысле, что они исключают из процесса получения знаний случайную форму и характер стимулирующих данных, и в то же время они объективируют: сообщают о постоянно присущих предметам свойствах всегда одинаковым образом, независимо от случайных условий восприятия.

Способность отделять существенное от случайного основывается на сенсорных и нервных процессах, недоступных самонаблюдению и  рациональному контролю, но функционально аналогичных разумным вычислениям и умозаключениям. Такие бессознательные вычислительные процессы называют рациоморфными.

Вычислительные аппараты, осуществляющие эти функции, имеются уже у относительно низших животных; они возникли в ходе эволюции в связи с необходимостью узнавать отдельные предметы в разных условиях, распознавая в них один и тот же объект. Но на высших уровнях развития эти «компьютеры» способны распознавать свойства, присущие многим отдельным вещам и составляющие общий, существенный признак этих вещей.

Абстрагирующая функция восприятия образа — предпосылка возникновения понятийного мышления и его составляющая функция.

Понимающее поведение осуществляется на основе механизмов получения информации из пространственной ориентации, где важнейшие — оптические механизмы:

а) грубой ориентировки и избегания препятствий — оценка параллактического смещения изображений на сетчатке при движении животного;

б) фиксации обоими глазами — для локализации добычи.

Чем богаче пространственная структура жизненного пространства, тем точнее должна быть пространственная ориентация. Животные, обитающие на суше и взбирающиеся на возвышающиеся предметы, нуждаются в более точной ориентации, чем свободно плавающие или летающие. Самые высокие требования к ориентации предъявляет передвижение по деревьям посредством хватания руками за ветви.

Процесс оптической ориентации предшествует процессу ориентированной моторики. Посредством длительного оптического «прощупывания» пространства животные добиваются точного понимания всех пространственных условий, чтобы затем решить задачу одним быстрым движением. При этом происходит «внутреннее действие» в «воображенном» пространстве, т. е. в модели пространства, представляющей его в центральной нервной системе. Все человеческое мышление может быть истолковано как подобное «действие в воображенном пространстве», происходящее в виде репетиции лишь в центральной нервной системе.

Отношения между пониманием и обучением.

Память собирает пространственную информацию накануне действия.

Пространственное понимание участвует во всех видах обучения.

Жестко заученные формы движения могут препятствовать понимающему решению вновь возникшей задачи.

Произвольное движение — моторный коррелят сенсорных механизмов, доставляющих пространственную информацию при исследовательском поведении.

Достигнутому пониманию отвечают, однако, лишь ограниченные возможности

действия, зависящие от наличной моторики. Понимание лишь в том случае полезно для сохранения вида, если установке, требуемой пониманием пространства, соответствует надлежащая моторная возможность.

В ходе эволюции улучшение пространственного понимания и улучшение моторики шли рука об руку. То и другое, представление пространства и приспособительная способность моторики тесно связано с требованиями, предъявляемыми к ним пространственными структурами их жизненного пространства. Эти требования ниже всего в структурно бедных биотопах (открытое море, степь) и выше всего в структурно богатых (коралловые рифы, горы, кроны деревьев).

Постепенное приспособление моторики к более высоким требованиямсостоит в том, что в распоряжении животного оказываются все более короткие куски перемещений, независимые друг от друга. Наименьшие такие двигательные «отрезки» составляют так называемое произвольное движение. Посредством обучения они соединяются в так называемые заученные движения требуемой формы.

Первоначальное значение заученного движения для сохранения вида состоит в быстроте его выполнения, не замедляемого задержками реакций.

Произвольное движение приобретает новую важную функцию на службе исследовательского поведения, доставляя информацию о пространственных условиях с помощью порожденных им реафференций.

Вследствие этого действующие с наибольшим произволом моторные органы (указательный палец, губы) представлены наибольшими площадями в сенсорной задней части центральной извилины доминантного полушария.

Кроме того, произвольное движение приобретает новую функцию в качестве средства подражания; эта функция принадлежит, как и предыдущие, к предпосылкам понятийного мышления.

Любознательное поведение.

Животных привлекают неизвестные предметы, и они применяют к ним в быстрой последовательности едва ли не все доступные им шаблоны движения. Их быстрая смена свидетельствует о том, что отдельные формы движения активируются здесь не теми мотивациями, которые вызывают их в «серьезных» случаях. Кроме того, исследовательское поведение исчезает тотчас же, как только возникает «подлинная» мотивация. Оно может происходить лишь в «ненапряженном поле». При исследовательском поведении аппетенция непосредственно направляется на ситуации, в которых животное может приобрести своей деятельностью некоторое знание. Даже в том случае, когда оно пробует на незнакомом предмете формы движения, принадлежащие определенной области функций, например связанные с добыванием пищи, это не значит, что оно хочет есть: оно стремится узнать, съедобен ли в принципе данный предмет.

Значение исследовательского поведения для сохранения вида состоит в приобретении объективного знания.

Программы поведения любознательных животных в широких пределах модифицируемы и нуждаются в столь же широкой применимости их моторики и их органов. Такие животные морфологически не специализированы, они всеядны; часто они космополиты. У большинства животных любознательное поведение, а также тесно связанная с ним игра ограничиваются молодым возрастом. У человека любознательность сохраняется на всю жизнь благодаря ретардации его развития(замедлению роста) и его частичной неотении (продолжительной задержке на юношеской стадии развития).

Объективное исследование, осуществляемое любознательным поведением, выполняет особую объективирующую функцию: организм вводит собственное тело в область своего любознательного исследования, и тем самым эта функция поднимается на еще более высокий уровень интеграции: когда исследующий антропоид одновременно воспринимает собственную схватывающую руку и схваченный ею предмет как предметы реального внешнего мира, он приближается в своей хватательной деятельности к образованию понятия, а его знание о существенных свойствах схваченного предмета приближается к понятию.

Подражание не является самостоятельной когнитивной функцией. Его предпосылка — произвольные движения с их реафференциями. В свою очередь, оно — предпосылка возникновения словесного языка.

Подлинное подражание сложным процессам движения встречается у антропоидов лишь в зачаточной форме; наивысшего развития оно достигает у человека и замечательным образом у птиц — хотя у них оно ограничивается лишь подражанием звукам.

Многие птицы обладают от рождения акустическим шаблоном, который они переводят в моторику пения под контролем уха, т. е. с помощью акустических реафференций.

У человека акт подражания начинается с кинестетических процессов.

Как человек, так и птица проявляют аппетенцию к подражанию и отдаются ему без понимания его цели, просто ради удовольствия, доставляемого выполнением этой функции.

Традиция — передаче индивидуально приобретенного знания от одного поколения к другому.

Уже у птиц и низших млекопитающих знание определенного объекта часто передается по традиции, а у обезьян передаются даже моторные навыки — «техники». В таких случаях возможность передачи знания зависит от наличия объекта, к которому относится это знание.

Лишь понятийное мышление и словесный язык человека делают передачу традиционного знания независимой от объекта — с помощью образования свободных символов. Такая независимость была предпосылкой накопления знания и его превращения в традицию, что свойственно лишь человеку.

Ни одна из рассмотренных функций не присуща исключительно человеку; но в каждой из них он превосходит все другие живые существа. Все эти функции необходимым образом участвуют в свойственной только человеку функции понятийного мышления и словесного языка. Ни одна из них, за исключением специфически человеческого искусства подражания, не возникла лишь на службе и под селекционным давлением этой глобальной функции. Каждая из них имеет свои особые назначения, к которым приспособлены ее первоначальные функциональные свойства. Тем удивительнее их интеграция в высшее системное целое; это целое отделено от всех прежде существовавших живых систем «разрывом» едва ли меньшим, чем другой «разрыв», отделяющий жизнь от неорганического вещества.