КАК ДЕТИШКИ НАЧИНАЮТ ЧИТАТЬ?
(ПАМЯТЬ ДЕТСТВА)
Настоящее «взрослое» мышление начинается с умственного проникновение и понимание чужого текста – написанного на бумаге. И напечатанного. Печатными буквами. Типографским способом. А для этого, прежде, нужно научить ребенка читать. Потому что сам он читать вряд ли научится.
Я не помню во всех подробностях, как меня учили читать. И как я стал читать сам. Наверное, потому, что меня не «учили», а я — «учился».
Я хорошо помню свои первые книжки. Вплоть до мелочей оформления и трещин на обложках. Я помню их цвета, крупные жирные буквы текста, яркие картинки с Колобками, Лисами, Котами, Петухами, Волками, Репками, Незнайками, Карандашами, Буратинами и Карабас-Барабасами с ПапаКарлами…. Я помню их авторов: Е. Носов, А. Толстой, Л. Толстой, А. Барто, С. Маршак, Д. Родари, братья Гримм, Г. Андерсен…. А еще были сказки: русские, украинские, узбекские….
Наряду с «чисто» детскими книжками были и сугубо взрослые – атласы по истории Древнего Мира, Средних веков, Новой и Новейшей истории, по Истории СССР – с яркими гибкими стрелками и врезками-картинками, изображавшими воинов с копьями и луками, конных и пеших. Это естественно в семье, где и мама, и папа — преподаватели истории. Еще были «Легенды и мифы Древней Греции» Н. Куна, Большая Советская, а чуть позже Детская Энциклопедии и… кипы журналов «Огонек» с яркими фотографиями и карикатурами Кукрыниксов, ставшими тогда еще моими проводниками в мир Большой Политики….
Со своей детской библиотекой я расстался уже в зрелом возрасте — где-то далеко за 35. Я отвез ее в детский дом. Тогда мои родители уже одряхлели и не могли ухаживать за массивным семейным архивом. Но тех пор святыня детства была неприкосновенной. Хотя занимала несколько полок семейного алтаря в «хрущебе» родителей. Сакральные книги не пылились. И не только потому, что мама бережно снимала с них виртуальную (в по-боцмански чистой квартире) «пыль» веков. Мы все — и я, и родители — частенько брали их в руки и с удовольствием перелистывали, вспоминая лучшие годы. А в детстве все годы лучшие. Даже несмотря на то, что оно инвалидное: с 2-х лет и до 2-го класса я кузнечиком проскакал на костылях. Пока не свершилось чудо и, благодаря советской медицине и подвигу моих родителей, я торжественно отнес костыли на мусорник и, как ни в чем не бывало, явился в школу на «своих» ногах. Хотя статистика моей болезни была неутешительной. И харьковский профессор Н.П. Новаченко предупреждал, что после 40-ка, очень может быть, костыли вернутся. И, поэтому: спорт, спорт и еще раз спорт….
И был спорт. Костыли — не помеха. Ведь больная только левая нога. Поэтому – в левой руке костыль и левая нога – в щадящем режиме в воздухе, а правая рука — свободна для ракетки. И был бадминтон с папой в университетском спортзале. И был – там же – настольный теннис. И был – позже – большой теннис. И даже футбол был. Хотя за футбол меня ругали: костылялся я нещадно. В пылу игры. А это больно. И потому кличка моя во дворе была «костыль». Я не обижался. Потому что не чувствовал себя обиженным Судьбой. Напротив, я тогда считал, а теперь тем более убежден, что в мире не было пацана с еще более счастливым детством, как у меня.
Мой «спорт» не мешал чтению. Они оба – спорт и чтение – были главным содержанием моего детства, окрашенного небывалой любовью бабушек, дедушек, мамы и папы. Которой было так много, что никто из нас ее не замечал. Как не замечают воздуха. Когда его хватает на всех.
Мне запомнилось мое тихое удивление, когда из ряда случайных разговоров с дворовыми товарищами я узнал, что, оказывается (!), бывают дети, с которыми родители… не читают! И не разговаривают о прочитанном!! А со мной разговаривали. Да так часто и много, что я даже не могу вспомнить, о чем конкретно. Потому, что мне никогда не было отказано в поговорить о прочитанном. Иначе бы я такое запомнил. На всю оставшуюся жизнь. Потому что контраст. Небывалый.
Уже в школе – позже я узнал, что можно спросить и… не получить ответа. Так «не получить», что больше спрашивать не захочется. Вот это я хорошо запомнил.
Я не помню, как меня учили читать. И я не помню, как я учился читать. Помню только, как не раз и не два сидел на уроках моей мамы, на лекциях моего папы и наблюдал с задней парты или с последнего аудиторного университетского стола магию рождения белоснежных меловых букв на черной доске. И умного слова, которому внимают в живой тишине десятка три учеников или студентов, боящихся пропустить хоть одно – слово Любимого Учителя. В том, что моих папу и маму любили, я не сомневался. А как иначе?! Тем более, если еще не различаешь, где кончается Любовь и начинается Уважение.
Я хорошо помню, как мы вместе читали. С мамой – чаще, с папой — реже, с бабушкой еще реже (она все больше на кухне священнодействовала, творя чудеса кулинарных «текстов»). И даже с дедушкой Исааком после работы мы читали газету «Правда». И с «Симой Большой» — маминой лучшей подругой, моей второй мамой (пока первая мама была на работе), у которой я любил сиживать на ситцевых коленях с книжкой, если родители по какой-то причине не брали меня с собой на работу, мы тоже читали.
Системы в таком чтении не было аж никакой. Читали от журналов мод, «Работницы» и – вплоть до «Известий», театральных афиш и трамвайных билетов. Зато толк был. Потому что это было совместное комментированное чтение, когда взрослые (любимые взрослые!) читали со мной не тогда, когда это было положено по расписанию, а когда они это могли: когда было время. И когда хотели. А не хотели бы – не читали. Потому, что никто не заставлял – ни их, ни меня. Просто игра у нас была такая: прочти и спроси. И ответь. А игра – это всегда интересно. Потому что воображение ребенка всегда живое и голодное. Если ребенок нормальный.
Так было всегда и у всех, пока в школе у ребенка не отбивали охоту задавать вопросы. И как тогда «Его» было накормить? «Его» — это воображение. Без книжки. Без телевизора. Без компьютера. И даже без планшета. Потому и читали всегда — душевно, с выражением, по очереди: они читают — я слушаю, я читаю, они — слушают…. И обсуждали прочитанное. Причем неправильных мнений у нас не было. Были «некрасиво» произнесенные слова.
А потом как-то вдруг сами собой в один прекрасный день слова стали распадаться на отдельные буквы. И звуки. И это было интересно: как они разваливаются до полной и неузнаваемой бессмыслицы, а потом сызнова собираются вместе. И появляется смысл. Иногда неожиданно новый. Особенно если поменять местами некоторые буквы. Так я однажды узнал про омонимию. Хотя самого слова «омоним» я тогда еще не знал.
Буквенные конструкции слова я рисовал цветными карандашами на бумаге и мелками на асфальте во дворе у бабушки. Сверху свисало стиранное постельное белье, а внизу — в его тени — были, хорошо помню, остроугольные петроглифы, очень похожие на буквы. По петроглифам взрослые ходили ногами. Я же старался не наступать на свои творения. Хотя и на взрослых не обижался. Подумаешь! Я еще себе нарисую. Ведь никто не запрещает. Хотя нет, иногда запрещали. Дворники запрещали — во дворе нашего дома, где я жил вместе с родителями. Там был большой двор внутри «колодца», образованного целым кварталом «сталинок». И дворник дядя Соломон ругался, когда мы живого места на асфальте не оставляли. Наверное, кто-то его тоже за это ругал. Потому что вообще-то дядя Соломон был добрый, хотя и вечно небритый и под градусом.
ЧТЕНИЕ КАК УМСТВЕННАЯ ТЕХНОЛОГИЯ.
Можно относиться к чтению прагматически, как к обособленной технологии переработки знаковой информации. А можно увидеть в нем восхождение мозга на высший уровень символически — вербального мышления. Где, наряду с сенсорными образами, в Картину Мира проникает и накапливается информация логической природы. В любом случае приниматься за обучение чтению имеет смысл лишь при наличии убедительных признаков зрелости отвечающих за «переваривание» символической информации мозговых структур.
Редко кто из родителей способен определить уровень физиологической зрелости психики ребенка, адекватной технологии чтения. Как правило, родители предоставляют заботу о навыках чтения школе. Куда реже они опережают казенные нормы взросления своего чада и «торопятся» обучить чтению задолго до школы. Мотивы при этом у них разные. От тщеславия (и у нас есть вундеркинд!) — до желания облегчить ребенку бремя будущей школьной повинности. Редко кто из них хочет при этом сознательно помучить свою «кровинушку». Еще реже торопыги задумываются о выборе адекватных форм для своих экспериментов. Успех которых во многом зависит именно от формы предприятия: будет ли обучение чтению организовано ИНТЕРЕСНО с точки зрения самого ребенка?
Детское ощущение «мне это интересно» результат совокупности ряда иных ощущений, среди которых и «мне это по силам», и «мне это не утомительно»… Иными словами,
— если нагрузка на мозг, занятый чтением, дозирована и,
— если ребенку есть «чем читать» (я вновь о зрелости нейроструктур) и,
— наконец, самое главное, если сам процесс обучения чтению организован так, что ребенок с книжкой не «сам на сам», а в кампании со взрослым и,
— вдобавок, если еще и книжка создана специально для обучения малыша чтению (много картинок, большие буквы необычной формы…), деваться ему будет некуда.
Наверняка он станет читать. Сперва вслух — для родителей. А затем и про себя — для себя. Он просто обречен на такое событие.
Хорошо, если у ребенка есть собственная мотивация овладеть новой для себя технологией (чтения). Хотя если нет своей, он охотно и незаметно для себя усвоит взрослую мотивацию. Своя мотивация — это сигнал о сформированности потребности расширения объема символической информации. Что весьма необычно, так как в дошкольном и младшем школьном возрасте мозг ребенка, как и вся нервная система, «заточены», главным образом, на восприятие сенсорной информации — с минимальным участием символических посредников.
Однако раннее обучение чтению происходит порою весьма успешно даже в отсутствие или при слабой выраженности упомянутых условий. Если форма чтения — ИНТЕРЕСНАЯ (!) СОВМЕСТНАЯ (!) ИГРОВАЯ (!) деятельность в кампании взрослого. Если ребенок именно так ее понимает и переживает, учиться он будет успешно и читать будет. При соблюдении взрослыми некоторых пределов количества и интенсивности психической нагрузки, сопровождающей чтение.
Нужно особо отметить непостижимое ребенком коварство взрослых, которые учат его читать, чтобы пораньше «развязать себе руки» и, предоставив малыша самому себе («читай, детка, ты же уже умеешь!»), таким образом освободить себя от хлопотного общения со своим продолжением во времени. Чтобы заняться «серьезными» — взрослыми делами.
Нужно понимать, что главный мотив ребенка участвовать в процедуре чтения выражен наречием «СОВМЕСТНО». В чтении его привлекает не сама по себе дешифровка таинственных символов, чудом превращающихся в звуки и обрастающих при этом смыслами. Главное для него ОБЩЕНИЕ со взрослым — ДИАЛОГ, в ходе которого одновременно решается масса попутных задач помимо приобретения опыта работы с информацией, выраженной графическими знаками.
ЧТЕНИЕ СЕМЕЙНОЕ И ЧТЕНИЕ ШКОЛЬНОЕ.
Мой друг полагает, что когда взрослые из моего детского круга общения учили меня читать, сами того не подозревая, они, оказывается, уже тогда «ковали» заготовку нынешнего «семейного образования». В тайне от самих себя? Вот бы они удивились, если бы узнали, что кто-нибудь когда-нибудь узрит в такой деятельности зародыш конкуренции со школой. Конкуренции?! В Советском Союзе?! А на Соловки? Или в солнечный Магадан? Лечиться от буржуинской конкуренции.
Второе пришествие капитализма на Русь шибко поколебало умонастроения населения. Настолько, что скоро выбор «грудничком» между мамкиной левой и правой титькой станут трактовать, как победу неких конкурентных преимуществ. О, Русь, страна юродивых Бармалеев!
Я бы не стал ставить знак равенства между семейной и несемейной педагогикой только потому, что функции несемейной исполняют члены семьи. Если ребенка учат читать родители, это еще не значит, что они выступают в качестве педагогов. «Учителей» — да. Но не «педагогов». Не следует путать две принципиально разные функции «родительскую» и «педагогическую». Даже если жизнь сама нередко их запутывает. На то и дана Всевышним способность теоретического мышления, чтобы мы не увязли в подобных «клубках» и «загогулинах».
Любой взрослый рядом с ребенком — «фильтр» и «амортизатор» всех внешних воздействий. Но!
Родитель — «фильтр» эмоциональный. Учитель — «фильтр» разумный.
Родительская функция насквозь эмоциональна. В раннем детстве ребенок способен на все, если верит в то, что делает это вместе с заинтересованным в нем родителем. Если знает, что он родителю нужен. Такой, как есть.
Такое знание приходит из переживания родительских эмоций. Если родитель ЛЮБИТ ребенка. Любого! Ни за что. Просто так. Потому что он свой. И потому, что ребенок. А как можно не любить ребенка, если он свой? И потому родитель ПОНИМАЕТ своего ребенка любовью. Или всем сердцем. Поэтому правильный родитель не сможет любить чужого ребенка. Никогда! Потому, что чужой. И нет резонанса. Сенсорного. Кровь не та! Гены!
Поэтому только родитель может ударить своего ребенка и быть прощенным. Если бьёт «в сердцах» — искренне, а не расчетливо, прицельно и вдумчиво. Иначе не простят и не забудут. Никогда! Дети хорошо чувствуют, где лупят искренне — от души, а где — артистично, имитируя гнев, от ума. Потому что мы живем в семье по формуле, прописанной Природой: «любят — ни за что, ненавидят — за все».
Педагогическая функция предельно рациональна. Поэтому педагогика — не бабья профессия. Хотя я знал таких женщин учителей…! Мужики обзавидуются. Но какие из них были жены и матери я не знал. А для бабы это важнее. Баба в принципе не может быть учителем. Только как исключение. Как редчайшее (!) исключение. Педагогика — мужская профессия. И всегда была такой, пока не обабилась — с приходом к власти большевиков.
Бывают исключения. Очень редкие. В семьях педагогов. Как, к примеру, в моей. Где и папа, и мама были педагогами, оставаясь изумительными родителями. Ребенок в семье педагогов — отдельная тема. Как в моем случае.
Моя мама, в свое время училась у папы: была его студенткой аж пять лет. Они и поженились, кстати, лишь, когда она окончила институт. Чтобы чувства не мешали разуму. И чтобы не упрекнули в семейственности, когда папа ставил маме «пятерки» на экзаменах. Мама была папе лучшей студенткой, чем через два десятка лет я сам. Потому, что мама ему сдала экзамен по Истории СССР на «5», а я — только на «4». И ни у меня, ни у мамы не было ни капли сомнения в его любви к нам. Просто профессия такая, знаете ли? Но только мужчина, и то далеко не всякий, способен быть Учителем своему ребенку. При этом оставаясь любящим отцом. Как мой.
Моя мама тоже была отменным педагогом. Я бывал у нее на уроках. Не один раз. Она брала меня с собой, чтобы не оставлять дома одного. И я сидел на задних партах, наблюдая таинство возделывания чужого ума. Позже она не раз объясняла мне трудные места в моих школьных учебниках. Здорово объясняла – понятно. Как не способны были объяснить школьные учителя. И я понимал ее не любовью, а умом. Она умела на время объяснения стать мне учителем. Не переставая быть мамой. Еврейской мамой! Рядом с украинским папой. Впрочем, этнические корни только сегодня имеют значение. А тогда все «корни» были советскими. Но все-таки мама и тогда оставалась еврейской мамой. Потому что, похоже, только еврейская мама может ТАК любить своего ребенка. Да простят мне советские Боги мой антисемитизм. Буржуйских Богов не прошу. Их нет у буржуев. Там одни бесы — наживы и чистогана. Это я вам, как буржуй поневоле и бывший учитель говорю. Хотя учителей «бывших» не бывает. Как и чекистов.
Педагог учит ребенка овладевать своими чувствами и, высвободив разум от их тирании, использовать весь его потенциал. Педагог ЗНАЕТ ребенка. Вернее должен знать. И потому ПОНИМАТЬ его умом. Не сердцем. Потому, что в его сердце есть место только для своего ребенка. Сердце не безразмерно.
Вот почему ни один родитель не способен стать правильным учителем — своему ребенку. Потому, что если ЛЮБИШЬ, трудно ПОНЯТЬ. А, если ПОНИМАЕШЬ, трудно ЛЮБИТЬ. И потому же ни один настоящий учитель не сможет действительно полюбить чужого ребенка. Потому что тогда он бы его не понял. Невозможно понять сквозь любовь. Как невозможно любить сквозь понимание.
Когда я слушаю, как слащавые тетки — педагогини и учихи — истекают слюнями 1-го сентября, рассказывая, как они «любят детей», мне тошно. Уж я-то знаю, как они унижают и уничтожают своих учеников на уроках. От большой любви? Отсюда пословица: «только педофилы действительно любят чужих детей». Кстати, педофилов нужно уничтожать — линчевать. В присутствии обиженных детишек. Без мучений! Решительно и коротко. В назидание. Как и всех палачей детства. Включая министров образования.
Обучение чтению — первое систематическое прикосновению к разумной части интеллекта ребенка. Предшествующие касания главным образом стихийны — ситуативны — трогают сенсорную и образную (воображение) области ума.
С выходом на просторы Царства Логики начинается упорядочивание (систематизация) и мировоззренческое оформление накопленной информации. Где нужно работать профессионально — холоднокровно и с умом, а не сердцем. Соблюдая дидактические технологии. Чтобы не навредить. Потому что исправлять кривые конструкции души больнее, чем правильно строить их спервоначала. Хотя лечить потом душу не так кровоточиво, как безрезультатно. Потому что очень далеко не все знают ее правильную анатомию. И понимают физиологию. И если в таком святом деле кто-то из родителей способен, переступив границу, разделяющую Чувство и Разум, не повредить их и не перепутать, памятник ему. При жизни. В противном случае — все казни египетские на его дурную голову. Поделом. И формула: «дуракам закон не писан» на присяжных тут не подействует. А на судей и подавно. Ибо судить не им.