1. У истоков Речи.
2. О речевых знаках.
2.1. Возникновение человеческой речи «вечная проблема» науки.
2.2. Гипотезы происхождения человеческой речи.
2.3. Человеческие речевые знаки.
2.4. Физиологическое происхождение человеческих знаков.
2.5. Значение и Знаки.
2.6. Знаки. Изображения. Образы.
3. Слово и Мысль.
3.1. Теорема Декарта.
3.2. Речь как центральное звено психики человека.
3.2.1. Переворот в психологии разумных процессов Л.С. Выготского.
3.2.2. Речь и Восприятие.
Восприятие животного.
Восприятие человека. Материалистическая теория отражения.
3.2.3. Речь и Деятельность.
Влияние СЛОВА на физиологию. СЛОВО – ТОРМОЗ “свободы воли”.
Похвала “Лобешнику”.
3.2.4. Речь и реакция на нее. Суггестия.
На рубежах могущества слова. Недоверие.
Внушение и Доверие.
3.2.5. Тайна внутренней речи. У истоков Мысли.
Процесс превращения воспринимаемого языкового знака в поведение.
3.2.6. Апология насилия: принуждение к мышлению.
3.2.7. Апология дурака: спасение от принуждения.
1. У истоков Речи.
Человеческая психика имеет два начала: инстинктивное (животное), позволяющее выживать в одиночку и разумное (общественное), помогающее не только сохранить жизнь тела, но и продолжить его во времени, обогатив немощную перед стихиями всемогущей Природы плоть непреодолимой Силой Духа и Силой Социального Взаимодействия в его дуальности Кооперации – Конкуренции.
Человек рождается, как обыкновенное “высшее” животное – млекопитающее. И может остаться животным на всю жизнь, если Судьба оставит его в Мире Животных, изолировав от себе подобных.
Но Человек – необыкновенное животное, несущее в себе Дар Речи, содержащий возможность Слова, а с ним – перспективу Разума. Разум наделяет изначально животное существо сверхъестественной – социальной по происхождению – Силой Духа, возносящей ее обладателя над Животным Миром и творящей Новый Мир – надприродный – Царство Человеческой Культуры.
Чудо одухотворения – обретения Разумной Души, чудо формирования человеческой психики из природного материала вполне животных импульсов – рефлексов, инстинктов – совершается в процессе общения с подобными себе существами, которые уже пережили волшебную трансформацию по имени “воспитание”. Вос-питание, значит: в-питывание, в-бирание в себя искусства использования Слова, очеловечивающего душу порождением Смысла, а с ним – способности Мышления, отсутствующей у животных.
Основа человеческой психики животна – инстинктивна. Она унаследована в неизменном виде незыблемого ассортимента программ поведения, “прописанных” в генетическом коде биологического вида “гомо сапиенс”, позволяющих принадлежащим к нему особям адаптироваться к тем условиям жизни, которые сложились на планете Земля за последние 2 – 1,5 млн лет. Для реставрации картины фундамента человеческой души всей ее сложности следует добавить, что он содержит в себе не только поведенческие новообразования, сложившиеся за 2 – 1,5 млн последних лет, но куда более богатый и древний арсенал стереотипов поведения самых далеких, но, тем не менее, наших же предков – приматов (куда от них денешься?!) возрастом до 80-70 млн лет.
Последние 50-40 тысяч лет назад природная среда обитания наших человекообразных предков стала меняться слишком быстро и непредсказуемо. И далеко не все из них успели приноровиться к ритму перемен. Выжившие в такой непривычной обстановке, приспособились к катаклизмам благодаря небывалому в истории животного мира качеству психики – разуму – своеобразному “программному приложению” к наследственным животным программам поведения – инстинктам.
За 10-8 млн. лет истории существования антропоидов (прямоходящих приматов), произошедших от нашего общего с приматами предка, природа не оставалась неизменной. Но скорость ее перемен позволяла антропоидам успевать формировать и закреплять в формулах наследственного биологического кода новые адаптивные программы поведения. И только около миллиона лет назад природа настолько “взбесилась” и “понеслась”, что ритмы естественного неспешного формирования приспособительной способности наших далеких предков перестали поспевать за ритмами природных изменений. Отчего и “пришлось”, “ради сохранения биологического вида”, вырабатывать небывалый в природе инструмент приспособления к чрезмерно динамичной среде обитания – РАЗУМ, а с ним – ту способность приспосабливаться, которую сегодня именуют МЫШЛЕНИЕМ.
Разумная надстройка над инстинктами позволила, в первую очередь, правильно выбирать в их разнообразном ассортименте те самые, которые наиболее отвечают характеру требований среды обитания. И только если в меню поведенческой наследственности отсутствовали готовые “правильные блюда”, разум конструировал новый – небывалый “деликатес”.
* * *
Всякий раз, когда на свет рождается новый человек, в ходе его внутриутробной девятимесячной истории в свернутом виде повторяется многомиллионнолетняя история Биологической Жизни на планете Земля – от элементарной клетки до целого живого организма (теория рекапитуляции). Вместе с тем, параллельно с ускоренным пробеганием сквозь основные этапы эволюции вещества Живой Природы, всякий раз повторяется таинство проживания формирующейся телесной особью основных этапов и стадий духовной эволюции вида “человек разумный”. В отличие от эволюции Живой Плоти оно не прекращается по завершении ее формирования, а продолжается в духовной эволюции на протяжении всей человеческой жизни.
История становления Разума и эволюция человеческого Мышления в филогенезе, исследованная палеопсихологией, и в онтогенезе, изучаемая психологией развития личности, имеют общие закономерности, тождественные стадии и похожие и, я бы сказал, общие итоги. Поэтому знание филогенетических законов развития психики представителей вида “гомо сапиенс” поможет лучше уяснить содержание, специфику и динамику развития индивидуальной психики наших современников.
В 1974 году в СССР была издана книга Б.Ф. Поршнева “О начале человеческой истории”. В ней описан процесс превращения нашего животного обезьяноподобного предка в современного человека. Это реставрация истории очеловечивания животного через обретение дара речи, а с ним – способности мышления, длившаяся миллионы лет. С тех пор история палеоантропогенеза всякий раз повторяется в персональной истории каждого из нас в свернутом, ускоренном и потому незаметном нам (слишком скорость велика) виде.
Любое произведение человеческого искусства, когда автор совершает нечто невозможное, несвойственное его естественным способностям, будь то прыжок выше своего роста или сотворение великолепного гончарного изделия, или летательного аппарата, помогающего, не будучи птицей, побеждать непреодолимую для животного силу гравитации и парить в небе, кажется нам сверхъестественным – чудом. Но если, к примеру, заснять на пленку все стадии тренировки прыгуна, все элементы исполнения им своего чудесного прыжка и прокрутить запись, перед изумленным наблюдателем в замедленном режиме воспроизведения, впечатление таинства растворяется, как туман под лучами выглянувшего из-за туч солнца. И вместо иллюзии волшебства перед нами предстает последовательный гигантский систематический труд – непрекращающаяся череда потных усилий, в которых сокрыты непоколебимые ВОЛЯ и РАЗУМ, ведущие всякий раз ограниченного своей естественной природой человека к вершинам “сверхъестественных”, а, на самом деле, таких человеческих поступков, в которых он превосходит свою животность.
Труд Б.Ф. Поршнева реставрирует возникновение истоков ЧЕЛОВЕЧНОСТИ – человеческой речи, человеческого разума и способности мышления. Это своего рода замедленная демонстрация “записи” на археологические носители чуда превращения нашего далекого животного предка в нашего же, но отнюдь уже недалекого – говорящего и разумного родственника, в котором с полным основанием мы можем признать своего кровного “брата”. И это без малейшего ущерба для самооценки и без риска повредить собственную антропологическую репутацию общностью с грязным, вонючим и глупым подобием обезьяны.
Это будет особенно интересно и, главное, полезно тем, кто намерен учиться осмысленно управлять собственным психическим развитием и духовным ростом своих детей.
Итак, следуем за академической мыслью Бориса Федоровича Поршнева, которой я – грешный – рискнул сообщить некоторую публицистичность. Двинемся сквозь толщу времени далеко назад – туда, откуда наше теперешнее настоящее настолько неразличимо, что показалось бы невозможным, если бы у нас – тогдашних – уже была бы способность осмыслить и оценить всю дистанцию и все итоги этого неимоверного путешествия через плотные и непреодолимые житейским рассудком пласты времен.
А в конце путешествия, когда все грани и оттенки видового подвига предков прояснятся и станут понятнее, вспомним на минуточку, что подвиг очеловечивания в ускоренном виде совершает каждый из нас, проходя за какие-то полтора-два десятка лет личной биографии весь путь психической эволюции нашего биологического вида. Вспомним и удивимся сами себе. А еще задумаемся: ведь сейчас этот же путь по проложенному предками следу проходит и мой ребенок! Могу ли я ему помочь в дороге? Я, уже знающий теперь то, что когда-нибудь, может быть, узнает и он.
Чтобы в дальнейшем весь текст Б.Ф. Поршнева воспринимался органично и внятно, изложу “a priori” предельно кратко авторскую концепцию в виде конспективной формулы:
1) в недрах животного способа коммуникации (именуемого с легкой руки И. Павлова) “1 сигнальная система” есть “нечто”, способное, при некоторых условиях и усилиях, стать человеческим “словом” и “речью”, именуемыми все тем же И. Павловым “2 сигнальной системой”;
2) в процессе становления и совершенствования речи формировалась способность мышления = оперирования словами – знаками образов воображения, вполне животных по своей сенсорной природе;
3) полноценная человеческая культура возникает с момента создания в уме человекообразного существа виртуальной реальности, как “параллельного” и даже улучшенного отражения реальности объективной;
4) дальнейшая эволюция человечества всецело является следствием игры фантазии и прочих приключений человеческого ума, способного выдумывать – конструировать небывалые и незнакомые животным потребности и совершенно новые – человеческие же – способы и инструменты их удовлетворения.
А теперь попробуем проникнуть в строй мысли умнейшего человека – Б.Ф. Поршнева, щедро поделившегося с нами своими открытиями, среди которых понимание и объяснение феномена человеческой речи.
2. О речевых знаках.
2.1. Возникновение человеческой речи «вечная проблема» науки.
Изучая РЕЧЬ, необходимо искать в ней разные уровни и этапы становления (в онтогенезе и филогенезе) – изучать ее в развитии. Следует обнаружить низший генетический и функциональный этап 2-й сигнальной системы, который может быть прямо выведен из животных биологических и физиологических основ высшей нервной деятельности.
Человеческую речь исследуют:
(1) физиология второй сигнальной системы, нормальная и патологическая нейропсихология речи;
(2) эволюционная морфология мозга и органов речевой деятельности;
(3) психолингвистика (психология речи);
(4) общее языкознание, в особенности ответвившаяся от него семиотика – наука о знаках.
Определяя время, условия, причины возникновения речи, мы, тем самым, объясняем происхождение человека и начало его истории.
Существует глубокий перелом – разрыв между отсутствием и наличием речи в филогении человека. В онтогенезе ребенка он проявляется в “чудесном” интервале между отсутствием слов и «первым словом», преодоление которого нам непонятно и от того мнится волшебством.
Речь настолько противоположна первой сигнальной системе животных, что мы просто не можем вообразить себе причины и способа преодоления пропасти между ее отсутствием и первым словом.
1. Сколь были обширны и как выглядели начальные завоевания речи у первой сигнальной системы?
2. Сколь долго продолжалось сосуществование и доминирование 1-й СС над 2-ю СС?
3. Какие конфликты переживала ломающаяся и перестраивающаяся психика человекообразного существа, в котором инстинктивное поведение боролось и училось сожительствовать с разумным?
Каждый из нас мог бы самостоятельно ответить на все эти вопросы, если бы обладал способностью к научной рефлексии и применил бы ее к самонаблюдению и самоанализу в первые 15-20 лет персональной биографии.
Это было бы также вполне по силам всякому родителю, наблюдающему развитие собственного ребенка при одном условии: он должен понимать и знать все то, что впервые когда-то понял Б.Ф. Поршнев и объяснил это всем нам. Чтобы и мы это знали.
2.2. Гипотезы происхождения человеческой речи.
1) Гипотеза перерыва постепенности (дисконтинуитет): человек сотворен вместе с речью. Дар слова присутствует в нем изначально и отличает его от бессловесных животных, как признак его подобия Богу, как свидетельство чудесным образом “вложенной” в него “готовой” разумной души без какого-либо ее предшествующего развития. Между бессловесными тварями и говорящим человеком лежит вечно непреодолимая пропасть.
2) Гипотеза непрерывности (континуитет), где выражение «постепенно» заменяет разгадку происхождения речи, которая развилась из звуков и знаков, какими обмениваются животные в результате “постепенного” их усовершенствования.
Здесь игнорируется пропасть между развитием и качеством знаковой коммуникации у животных и человека. Получилось пустое обобщение, скрывающее под видимостью эволюционно биологического объяснения антропоморфные иллюзии о психике животных, способной, якобы, в один прекрасный день, после череды количественных изменений превратиться в свою противоположность – человеческий разум. Такой подход оставляет непроявленной, а значит “волшебной” сущность и смысл качественного перехода – скачка: от животной коммуникации ЗВУКАМИ – к человеческой коммуникации ЗНАКАМИ, которой нет и быть не может в психике животных.
2.3. Человеческие речевые знаки.
У человеческих речевых знаков и дочеловеческих доречевых квазизнаков нет ничего общего кроме тождественной физико-акустической и физиолого-вокативной основы, имеющей общий “механизм” порождения наряду с духовыми инструментами, свистками, гудками, клаксонами, воем ветра в трубе, однако не превращающей сама по себе ЗВУКИ в ЗНАКИ. Если словом «знак» определять феномены речи и языка человека, оно принципиально неприменимо
— ни к звукам, которые животное слышит, т.е. безусловнорефлекторным и условнорефлекторным раздражителям,
— ни к звукам, которые оно издает, в том числе и к внутрипопуляционным и внутристадным сигналам.
ЗНАКИ не следует путать с ПРИЗНАКАМИ, объективно присущими предметам и ситуациям и составляющим их часть. “Признаки” не могут быть отторгнуты от «обозначаемого». Они ему принадлежат: тревожный крик неотторжим от опасности. Если вожак стада горных козлов вскакивает и издает блеяние при запахе или видя подкрадывающегося снежного барса, этот крик – признак подкрадывающегося к стаду барса, оказавшегося в поле рецепции.
В знаках естественных языков между знаком и обозначаемым нет и не может быть никакой иной связи, кроме знаковой. Иначе между знаками не было бы СВОБОДНОЙ ОБМЕНИВАЕМОСТИ. Материальные свойства знака не порождаются материальными свойствами обозначаемого объекта (“ДЕНОТАТ”). Они «не мотивированы»: отсутствует всякая причинная связь ЗНАКА и ДЕНОТАТА. Любая иная функциональная связь между ними, кроме знаковой, делает их «браком».
ЗНАКОВАЯ ФУНКЦИЯ – образование связи между двумя материальными явлениями, не имеющими между собой абсолютно никакой иной связи, корме знаковой.
В истории языкознания существуют гипотезы о звукоподражательном происхождении слов или о мотивированности звучания знака (акустико-артикуляционных признаков речевого знака) свойствами предмета или значения: «звуковой символизм». Но звукоподражательные слова – иллюзия, которая рассеивается при сравнении слова с его исходными, древними формами, а также с параллельными по смыслу словами в других языках. Звучание слов человеческой речи мотивировано тем, что оно не созвучно и не причастно обозначаемым действиям, звукам, вещам.
Знаки это нечто противоположное “СЛЕДАМ”: признакам, симптомам, показателям, естественным сигналам. Поэтому “знаки” и “следы” не могут быть объединены никаким общим понятием. Нет формального единства там, где одно обратно и противоположно другому. Но между тем и другим существует отношение исхода, генеза: чтобы понять природу человеческих речевых знаков, надо знать противоположную природу реакций у животных. Однако схема постепенного перехода одного в другое здесь логически немыслима.
Языковые знаки возникли, как антитеза, отрицание рефлекторных (условных и безусловных) раздражителей – признаков, показателей, симптомов, сигналов. Человеческие языковые знаки это антагонисты тем, какие воспринимаются или подаются животными.
2.4. Физиологическое происхождение человеческих знаков.
Раз знак отторжим от обозначаемого предмета, человек способен искусственно связывать их указательным жестом.
Зоопсихологи наблюдали “указательный жест” у обезьян: животное тянулось к недоступному предмету, пытаясь схватить его, фиксировать взглядом. Однако такое “движение стремления” не есть свойственное человеку указательное движение, которое есть действие неприкосновения в форме виртуального преодоления дистанции между концом вытянутого пальца и предметом.
В первом (животном) случае – мотив сугубо “шкурный” (персональный): стремление обладать, присвоить, вступить в непосредственный контакт. Он и заставляет хватательную конечность протянуться по направлению к вожделенной цели.
Во втором (человеческом) случае – мотив чисто социальный: стремление обратить внимание партнера – поделиться информацией, содержащей потенциальный риск лишить себя возможности собственного присвоения и обладания предметом, открыв к нему потенциальный доступ “товарищу”. Это – мимическое указание движением головы и глаз, обозначающих некую незримую линию – вектор к предмету, являющемуся фокусом внимания. Здесь знак соотнесен с предметом, предназначен именно ему, но посредством исключения непосредственного контакта с ним. Контакт сохраняется исключительно в ВООБРАЖЕНИИ – виртуально.
2.5. Значение и Знаки.
При полном соотнесении знака с предметом возникает семиотический парадокс, когда оба члена формулы слишком свободно меняются местами и функциями “знака” и “обозначаемого”. При этом каждый в одно и то же время остается и “знаком”, и “обозначаемым”. И тогда возникает потребность в дополнительном вспомогательном словесном знаке типа «вот», «это», «там». И тогда словесных знаков уже два, что и отличает их вместе с самим жестом, как знаки от обозначаемого объекта.
Отторжимость знака от обозначаемого олицетворяется заменимостью и совместимостью разных знаков для того же предмета. Если бы знак был незаменим, он оказался бы принадлежностью предмета (или предмет его принадлежностью). Но знаки человеческого языка могут абсолютно замещать друг друга, подменяя один другого. У животных нет двух разных звуков для обозначения того же самого состояния или сигнализирующих в точности о том же самом.
Любой человеческий языковый знак имеет эквивалент – однозначную замену. Это либо слова-синонимы, либо составные и сложные предложения или длинные тексты.
Нет такого слова, значение которого нельзя было бы передать другими словами.
ЗНАЧЕНИЕ это отношение взаимного тождества = взаимной заменимости двух (или более) знаков. Если бы не было эквивалентных, т.е. СИНОНИМИЧНЫХ, знаков (как их нет у животных), знак не имел бы значения.
Присущая человеческой речи способность передавать одно и то же значение разными знаками требует обратной способности: блокировать эту диффузию. Иначе все возможные знаки оказались бы носителями одного и того же значения или смысла. Эту задачу выполняет АНТОНИМИЯ: в противоположность синонимам антонимы исключают друг друга. Они определяются друг через друга, поэтому антонимов (не в узко-лексическом, но в широком семантическом смысле) в каждом случае может быть только два. Они означают предметы, исключающие присутствие другого: «свет» это отсутствие «тьмы» и обратно, как и исключающие друг друга оценки и отношения. Отрицание это отношение значений двух знаков-антонимов.
Всякое значение контрастно по природе: всегда должно оставаться что-то другое, что не подпадает под данное значение.
3вуки, издаваемые животными, не имеют никаких отношений между собой. Они не сочетаются ни по подобию, ни по различию.
Только человеческие языковые знаки благодаря отсутствию сходства и сопричастности с обозначаемым предметом обладают свойством вступать в отношения связи и оппозиции между собой, в том числе в отношения сходства (т.е. фонетического и морфологического подобия) и причастности (синтаксис). Ничего подобного синтаксису нет в том, что ошибочно называют «языком» пчел, дельфинов или каких угодно животных.
В человеческом языке противоборство синонимии и антонимии приводит к универсальному явлению оппозиции: слова в предложениях, как и фонемы в словах, сочетаются посредством противопоставления. Каждое слово в языке по определенным нормам ставится в связь с другими (синтагматика) и по определенным нормам каждое меняет форму по роду, времени, падежу и т.п. (парадигматика). Как из трех-четырех десятков фонем (букв), ничего не означающих сами по себе, можно построить до миллиона слов, так благодаря этим правилам сочетания слов из них можно образовать число предложений, превосходящее число атомов в видимой части Вселенной, практически безгранично раздвигающийся ряд предложений, соответственно несущих и безгранично увеличивающуюся информацию и мысль.
Из синонимии вытекает неограниченная возможность «перевода» одних знаков на другие знаки, т.е. к обозначению того же самого (общего значения) самым разным числом иных знаков. Кроме лексической синонимии сюда относится всякий семантический коррелят всякое определение и объяснение чего-либо «другими словами» и «другими средствами», всякое логическое тождество, всякий перифраз, а с другой стороны, разное наименование того же предмета на разных языках. Сюда принадлежит также «перевод» с естественных знаков на разные сокращенные или адаптированные искусственные языки, знаковые системы или знаки.
Представляется правильной обратная классификация:
· первичные и основные языковые знаки,
· вторичные заместители – специальные переводные знаки, «значки языковых знаков»: переводы звуковой речи на ручную у глухонемых, на стенографическую, на язык узелков, свистков, на математическую и логическую символику, на бытовые броские сокращения в форме запретительных, повелительных, указующих, дорожных сигналов, на музыкальные ноты, на военные и спортивные знаки отличия, на язык цветов, символов и т.д. Вторичные (переводные) знакисами не могут иметь знаков-заместителей без возвращения к первичным языковым знакам.
Есть особая группа человеческих знаков, привязанных к речи: интонации, мимика и телесные движения (пантомимика, жестикуляция). У животных нет мимики, только у обезьян она налична, причем довольно богатая. Но это выражение эмоций, но не знаки. Люди употребляют эти внеречевые средства не в качестве непроизвольного спутника своих чувств, а для обозначения таковых и для уточнения смысла произносимых слов. Без этих семиотических компонентов нельзя было бы понять: слышим ли мы утверждение, вопрос или приказание, серьезен ли текст или это шутка.
Дополнительные знаковые средства речевого общения называют паралингвистикой и расчленяют на кинесику (изучающую знаковую функцию телодвижений по аналогии с лингвистическими моделями) и паралингвистику (изучающую все коммуникативные свойства голоса, кроме его собственно лингвистических функций).
Интонационные подсистемы речи интерпретируют значения и смысл словесных высказываний. Речевая экспрессия редко имеет собственный перевод на речевые знаки, но в сочетании со словами она обретает значение.
Мимика и пантомимика подчеркивают, усиливают смысл и значение высказываний. Мимика развивается вместе с речью. Она крайне бедна у детей с нарушенным развитием речи.
Паралингвистика и кинесика внутри себя не содержат твердые правила сочетаний и оппозиций наподобие синтаксиса. Но они могут иметь общее значение, могут быть заменимы друг другом: пожатие плечами – на поднятие бровей, как эквивалентные обозначения удивления. Впрочем, все же паралингвистические и кинесические знаки в основном служат для лучшего дифференцирования и уточнения знаков собственно речевых.
2.6. Знаки. Изображения. Образы.
К периферии системы человеческих знаков относится категория вторичных, производных знаков: искусственные подобия обозначаемых предметов или изображения. Если первичные знаки не имеют сходства с объектом обозначения, то вторичным, производным это уже дозволено (по принципу “отрицание отрицания”). Но они не должны быть полным тождеством предмета, а должны представлять собой большую или меньшую степень репродукции из заведомо иного материала по формуле: «то же, да не то же». Знак как бы возвращается к связи с денотатом: изображение, как и указательный жест, выражает неприкосновенность самого денотата. Изображение связывает знак и с таким денотатом, с которым не может связать указательный жест, с отсутствующим или воображаемым, с бывшим или будущим. Семиотики либо различают два вида знаков неиконические и иконические (изобразительные), либо сохраняют понятие «знак» только для неиконической репрезентации предмета, вследствие чего изображение уже не может рассматриваться ни как разновидность, ни как дериват знака. Но такое строго дихотомическое деление затруднено тем, что присутствие изобразительного начала в знаке может иметь самую разную степень: изобразительность может быть вполне отчетлива и натуралистична, может быть затушевана, наконец, еле выражена. Эта редукция изобразительности отражает возвратное превращение последней в первичные знаки, т.е. уже «отрицание отрицания отрицания», что наблюдается, например, в истории некоторых видов письма.
Ни одно животное никогда ничего не ИЗОБРАЗИЛО. Подразумевается не инстинктивная имитация действий – явление физиологическое, не относящееся к проблеме знаков, но создание ПОДОБИЙ реальных предметов, не обладающих иной функцией, как быть подобием.
Человеческая способность изображения имеет диапазон – от богатства воспроизведенных признаков (чучело, макет, муляж) до крайней бедности: от реализма до схематичности. Алфавиты и иероглифы восходят к пиктографическому письму графическими изображениями, бесконечное и ускоряющееся воспроизведение которых требовало все большей схематизации, пока связь с образом совсем или почти совсем не утратилась; буквы стали в один ряд с фонемами (не знаками, а материалом знаков). Широко развились и разветвились виды изображений – скульптурные и графические, планы и чертежи, оттиски и реконструкции, индивидуальные отражения и обобщенные аллегорические символы. Все они имеют свойство, отсутствующее у речевых знаков: сходство с обозначаемым предметом. Это свойство – отрицание исходной характеристики знака как мотивированного полным отсутствием иной связи с предметом, кроме знаковой функции, отсутствием сходства и причастности. Изображение как бы «декодирует» речевой знак.
3. Слово и Мысль.
3.1. Теорема Декарта.
Что первично: слово или мысль? Кто кого в паре – “слово - мысль” – порождает?
В мозге человека нет центра или зоны мысли, но есть центры или зоны речи: в левом полушарии, в верхней и нижней лобной доле, в височной, на стыках последней с теменной и затылочной.
Декартовским понятием “РЕФЛЕКС” обозначены элементарные реакции нервных тканей – основной механизм функционирования центральной нервной системы.
И.П. Павлов ввел понятие “ВТОРОЙ СИГНАЛЬНОЙ СИСТЕМЫ”, но не раскрыл ее специальную физиологическую природу и филогенез. Она осталась «надстройкой» над первой сигнальной системой. Павлов и его последователи исследовали общую природу 1-й и 2-й сигнальных систем и их взаимные связи. Не было исследовано их различие, их противоположность, их антагонизм. Был лишь установлен фундаментальный физиологический факт: вторая сигнальная система оказывает постоянную отрицательную индукцию на первую.
3.2. Речь как центральное звено психики человека.
До 60-х гг ХХ в. психология изучала неговорящего человека, а языкознание изучало язык без говорящих людей (Н.И. Жинкин).
3.2.1. Переворот в психологии разумных процессов Л.С. Выготского.
До Л.С. Выготского только низшие психические функции человека – ассоциации, ощущения, эмоции, непроизвольное запоминание подвергались экспериментальному нейрофизиологическому исследованию. Высшие процессы – сознание, воля, активное внимание, произвольное запоминание, понятийное мышление, произвольная деятельность – были предметом описательной психологии.
Выготский вторгся в зону высших психических процессов. Свое направление он назвал «инструментальной» психологией, потому что изучал использование человеком знаков (и орудий).
Невозможно объяснить высшие психические процессы в рамках работы индивидуального мозга. Высшие психические процессы поддаются осмыслению в сфере человеческих отношений, где людей связывает речь.
Структура поведения ребенка описывается моделью, где действие разделено между людьми:
· мать говорит ему: «На мячик», «Дай мячик»,
· он тянется к мячу;
· в более позднем возрасте он сам говорит: «мячик», называет, фиксирует словами предметы, к которым тянется и с которыми манипулирует: он вобрал в себя оба полюса, ранее разделенные между действующими лицами – мамой и самим собой.
Так «интерпсихическое действие превращается в его интрапсихическую структуру»: слова, указания, запрещения, которые он раньше слышал от других, становятся внутренними средствами организации (волевой) психической деятельности.
П. Жанэ:
· человеческие психические функции возникли в результате перенесения индивидом в самого себя тех форм социального поведения, которые первоначально выработались в его отношениях с другими людьми;
· размышление есть спор, внутренняя дискуссия с самим собой;
· слово первоначально было командой для других: за властью слова над психическими функциями стоит власть начальника над подчиненным. Регулирование словом чужого поведения приводит к выработке вербализованного поведения личности.
Л. Выготский:
(1) Ребенок сначала регулирует свое поведение внешней речью, описывающей нужный порядок действий и формулирующей его программу.
(2) На следующем этапе развернутая “внешняя” речь сокращается, принимая форму “внутренней” речи, свернутой по строению и предикативной по форме. Эта внутренняя речь достаточна, чтобы самому себе сформулировать намерение, наметить схему дальнейших действий и развернуться в программу сложной деятельности.
(3) Далее внутренняя речь переходит к интериоризованной – минимально вербализованной: слова превратились в мотивы, мотивы нашли для себя готовые культурные и инстинктивные модели поведения, схемы поступков.
Ключ к высшим психическим функциям – в речи, в языке, во второй сигнальной системе человека.
Под ее влиянием коренным образом меняется восприятие, формируются новые виды памяти, создаются новые формы мышления. Речь сначала внешняя, а затем и внутренняя становится у человека важнейшей основой регуляции поведения.
Исследования Выготским роли речи в формировании психических процессов – одна из основных линий советской психологической науки – породили учение о формировании высших психических функций и формах управления ими (А.Н. Леонтьев, А.Р. Лурия, А.В. Запорожец, П.Я. Гальперин, Д.Б. Эльконин).
Был окончен спор языкознания и логики: предшествует ли мысль языку или они не существуют друг без друга? Разрешено диалектическое противоречие предложения и суждения, законов грамматики и законов логики, слов и понятий. Стало очевидно: мышление без языка и до языка невозможно.
Возможно до мышления существовала “предречь” – «пресемантическая» (досмысловая) стадия речевой деятельности. Формула «речь – орудие мысли» годится для микропроцессов, когда мы подыскиваем слова для выражения мысли. Мышление восходит в сферу отношений индивида не только с объектами, но и с другими индивидами. Акт мысли есть акт возражения или согласия, как и речь есть акт побуждения или возражения.
Экспериментальные исследования с помощью тонкой электрической аппаратуры процессов «внутренней речи» (при решении задач в уме, в припоминании стихов, при мысленной реакции на заданный вопрос) обнаружили глубочайшую генетическую связь мышления с речевой деятельностью. Это же подтверждается экспериментально установленными фактами соучастия в актах мышления дыхательной активности (компонента речевой деятельности), затрудненностью или невозможностью акта мышления при зажатом (ущемленном) языке. Поэтому активное проговаривание – озвучивание, вербализация феноменов своего внутреннего мира детьми – главнейший метод развития мышления.
Явление памяти присуще только и исключительно человеку, так как связано с самыми высшими психическими функциями, в том числе с речью. А образная память? Физиологический субстрат памяти – звездчатые нейроны в мозге высших животных – имеет молекулярную основу.
Антропоморфизм в использовании термина «память» за пределами человеческой психики – в переносном смысле.
Высшие психические функции и, в том числе, мышление – производные от речевой функции. Не речь орудие мышления, но мышление плод речи. Все высшие психические функции человека не гетерогенны, но гомогенны: они все ветви и плоды одного дерева, ствол и корень которого речь. Это представление открывает перспективу развития монистической теории человеческой психики.
3.2.2. Речь и Восприятие.
(1) В процессе восприятия оптические, акустические и прочие раздражения падают на соответствующие органы чувств;
(2) затем следы физических раздражений – сенсорные образы – передаются афферентными нервными путями в нижние отделы мозга,
(3) оттуда – в соответствующие зоны коры, которые, как пассивный экран отпечатывают целые структуры или отдельные элементы внешнего мира, служащие основой для конструирования цельных субъективных образов.
Восприятие животного.
У животных на всех афферентных (центростремительных) нервных путях обнаружены волокна и обратного (центробежного) характера. Ход информации с нервной периферии к центру корректируется, регулируется, настраивается из центра. А в коре головного мозга анализаторы дробят воспринимаемые образы на составные части и соединяют все это благодаря наличию в центральной нервной системе разных групп высокоспециализированных нейронов, которые:
· одни – реагируют только на крайне детальные свойства раздражителей и предельно «дробят» мир;
· другие – реагируют сразу на многие раздражения (зрительные, слуховые, кожные, кинестетические, вестибулярные) – занимаются их склеиванием, сочетанием;
· есть нейроны, реагирующие исключительно на изменение прежде полученных сигналов, т.е. сопоставляют следы с новыми раздражениями и реагируют на «новизну»;
Вся эта работа клеток мозга животного вызывает тот или иной двигательный рефлекс и посылает
возбуждающие или тормозящие сигналы на рецепторы.
Рецепция (восприятие), следовательно – не пассивное восприятие среды, а деятельность нервной системы, в том числе периферийных органов, например глазного яблока, зрачка, сетчатки. У животных этот механизм служит, чтобы:
(1) привязать какой-либо раздражитель к тому или иному безусловному рефлексу, инстинкту или, напротив, затормозить некоторый рефлекс;
(2) узнать сигнал, частично изменившийся, но и не поддаться несущественному сходству, случайной смежности.
У человека же этот механизм физиологии высшей нервной деятельности подчинен иной регуляции.
Восприятие человека.
Капитальное достижение современной советской психологии – доказательство активного характера отражения внешнего мира человеческой нервной системой.
Материалистическая теория отражения.
Школа Д.Н. Узнадзе. В каждый данный момент в психику действующего в определенных условиях субъекта проникает из окружающей среды и переживается с достаточной ясностью лишь то, что имеет место в русле его актуальной установки.
В.Н. Мясищев. Всякий нервно-психический процесс есть не только отражение явлений реального мира, но и отношение к ним (их оценка с т.з. персональных потребностей-интересов) – единство отражения и отношения (оценки). Даже ощущение – простейшая форма отражения – окрашено у человека отношением к отражаемой действительности. То или иное отношение человека к явлениям, с которыми он имеет дело в процессе познания, существенно влияет на характер и успешность отражения Картины Мира.
Человеческое ощущение и восприятие активно отражают объективную действительность:
«… чтобы в сознании возник образ, недостаточно одностороннего воздействия вещи на органы чувств…, необходимо еще, чтобы существовал «встречный» … активный со стороны субъекта процесс. … чтобы видеть, нужно смотреть, чтобы слышать, нужно слушать, чтобы возник осязательный образ предмета, нужно осязать его, т.е. всегда так или иначе действовать. Поэтому … изучение восприятия направилось на активные процессы перцепции, их генезиса и структуры… перцептивная деятельность включена в жизненные, практические связи человека с миром, с вещественными объектами, а поэтому необходимо подчиняется прямо или опосредствованно свойствам самих объектов… перцептивная деятельность находит объект там, где он реально существует, во внешнем мире, в объективном пространстве и времени».
Е. Н. Соколов. Анализаторы головного мозга «настраиваются» на восприятие раздражителя. Включаются ориентировочный, адаптационный и оборонительный рефлексы. Так, к функции ориентировочного рефлекса относятся движения всматривания, вслушивания, принюхивания, ощупывания предмета, движения мышц рта и языка при вкусовом раздражении и т.д. Сюда же относятся и вегетативные реакции (изменение ритма дыхания), секреторные (повышенное выделение слюны), сосудистые (сужение или расширение сосудов), кожно-гальванические, электроэнцефалические и другие явления. Анализаторы – система афферентно-эфферентная: рецепторы это вместе с тем и эффекторы, их состояние и работа изменяются под влиянием сигналов из других отделов нервной системы.
Восприятие, никогда не бывает пассивным, созерцательным актом. Воспринимает не изолированный глаз, не ухо само по себе, а конкретный живой человек, и в его восприятии… всегда в той или иной мере сказывается весь человек: его отношение к воспринимаемому, его потребности, интересы, стремления, желания, чувства» (С.Л. Рубинштейн).
Активным отражением мира руководят потребности и интересы субъекта. Но за превращением объективных и безличных потребностей в персональные интересы стоит таинстиво осмысления, основанное на слове человеческой речи, имеющем социальное происхождение.
Н.И. Чуприкова. Слово воздействует на ощущение и восприятие (на сенсо-афферентные аппараты, на рецепцию и перцепцию). Человек воспринимает и запоминает то, что ему предписано заметить предварительной инструкцией – установкой. Источник такой установки может находиться снаружи или внутри него, но в любом случае сама установка будет представлена его сознанию в виде либо непосредственно вербального феномена, либо опосредованно – в форме “автоматизма” — стереотипа, принявшего форму условного рефлекса, в котором, в свернутом виде, “сидит” вербальная формула осмысленного интереса.
Инструкция, формирующая отношение к воспринимаемому феномену, вместе с актом вызванной активности или торможения формируют феномен ВОЛИ, где весь этот психический “фарш” пристутствует в снятом виде. Инструктивная установка, основанная на словесном воздействии возбуждает структуры анализатора в коре головного мозга или, напротив, приводит их в состояние торможения – пониженной возбудимости.
Воздействие слова на физиологическое функционирование мозга материально: в человеческом мозге работают особые импульсы, возникающие в словесных отделах коры и изменяющие возбудимость зон непосредственной проекции рецепторов и эффекторов в других отделах коры. Таков физиологический “механизм” вербальной инструкции, детерминирующей анализ следов непосредственных раздражений, поступающих с сенсорной периферии. Второсигнальные (словесные) управляющие импульсы – избирательно, локально – повышают или понижают возбудимость отдельных фрагментов первой сигнальной системы, вследствие чего предусмотренные словами инструкции объекты выделяются на фоне остальных, а также связываются между собой. Так второсигнальные импульсы формируют нервный механизм, посредством которого переработка непосредственных раздражений получает целенаправленный характер.
Направляющее воздействие экстеро-инструкции (поступающей извне, от другого) и ауто-инструкции (адресуемой самому себе) наблюдается и при торможении восприятии. Тормозящие второсигнальные управляющие импульсы возникают в словесных зонах коры и избирательно понижают возбудимость отдельных пунктов непосредственных проекций периферии в коре. Словесные раздражители повышают или понижают возбудимость только тех мозговых структур, которые связаны с ними предварительной словесной инструкцией.
Физиология такой словесной «инструкция» (по Н.И. Чуприковой): второсигнальные управляющие импульсы используют подкорковый механизм ретикулярной формации, играющий в ЦНС роль активизатора (бодрствование, бодрость).
Предварительные сигналы вроде слова «приготовиться!» свидетельствуют о колоссальной тормозящей силе слова, в данном случае наперед отключающего от всего, что отвлекало бы восприятие от заданной в инструкции программы.
Определяющее воздействие слова на зрение человека. Глаз никогда не остается в покое. Он совершает толчкообразные движения, задерживается на отдельных деталях воспринимаемого образа то больше, то меньше. Он ищет, всматривается, и если «узнает», то для восприятия ему достаточно и одного или немногих узловых признаков. Наряду с этим происходят микроскопические движения глаз, приближающиеся к дрожанию, помогающие стабилизировать образ. Если объект неподвижен в отношении сетчатки, глаз перестает его видеть уже через 2–3 секунды. Однако, когда этот стабилизированный в отношении сетчатки объект достаточно сложен (незнакомая геометрическая фигура, иероглиф и пр.), глаз «рассматривает» его посредством движения внимания по полю восприятия. Человек последовательно воспринимает информацию, попавшую на разные места сетчатки, а затем соединяет в один образ.
Активное восприятие при стабилизации образа на сетчатке осуществляется путем примеривания к воображаемому архетипическому эталону разных неверных, неадекватных, искаженных образов, которые поставляет зрительная система (плоские образы воспринимаются как объемные и т.п.). Такие «зрительные манипуляции с образами» среди многих неадекватных образов находят и фиксируют адекватные. Это «подыскание образа» происходит среди множества имеющихся в психике человека запасов следов прошлых восприятий. «При построении образа происходит преодоление избыточных и неадекватных вариантов отображения одного и того же объекта». Зрительная система, при отключении моторики глаза, выделив фигуру из фона, создает псевдофигуры, «образ все время флуктуирует, дышит, меняется», подобно сновидениям, тогда как моторика глаза помогает найти адекватный образ, сообразный выработанному в предшествующей жизни критерию. «Восприятие, таким образом, скорее похоже не на слепое копирование действительности, а на творческий процесс познания, в котором, по-видимому, как и во всяком творчестве, присутствуют элементы фантазии и бессознательного».
Формированием зрительного образа управляет задача, стоящая перед субъектом. Материальной же основой внутреннего плана поведения всегда является речь. Фантазия, отклонение от действительности опираются на фрагментированную, рассыпанную внутреннюю речь, которую субъект как бы старается декодировать: перевести в сложные комплексные полимодальные образы изменчивые неадекватные образы зрительных воспритяий, что происходит, очевидно, также и в сновидении. Решающий акт зрительного восприятия – узнавание. Однако это не то «узнавание», которое налицо в высшей нервной деятельности животных, где решается воспроизводить ли прежний рефлекс или нет. Человеческое узнавание направляется ауто-инструкцией или экстеро-инструкцией. Запись движения глаз человека показывает, что различные задачи приводят у испытуемого к резкому изменению направления его воспринимающей деятельности.
Рефлекторные движения глаз и у человека, и у животных управляются задним глазодвигательным центром, лежащим на границах затылочной (зрительной) и теменной (кинестетически-двигательной) областей коры. Иную роль играет развитый преимущественно у человека и тесно связанный со специфически человеческими долями коры второй – передний глазодвигательный центр, который находится в лобной области мозга (в ее задних отделах). Больные с поражением этих отделов мозга сохраняют пассивные (рефлекторные), вызванные зрительным раздражением, движения глаза. Этим больным недостает обратного: они не могут произвольно затормозить примитивное рефлекторное движение взора, оторваться от зрительно воспринимаемого объекта, активно перевести взор с одного объекта на другой.
Нейропсихологические исследования А.Р. Лурии показали, что если задний глазодвигательный центр находится под прямым влиянием затылочной (зрительной) коры, к которой он непосредственно примыкает, то передний глазодвигательный центр находится под влиянием лобных долей мозга. Эти последние являются сложнейшим мозговым аппаратом, позволяющим сохранять намерения, программировать действия и изменять их соответственно намерению, контролируя их протекание. Поражение лобных долей мозга (которые получили мощное развитие только у человека и занимают у него до 1/3 всей массы больших полушарий) приводит к нарушению сложной и целенаправленной деятельности, резкому падению всех форм активного поведения, невозможности создавать сложные программы и регулировать ими деятельность.
Лобные доли человека – слуга речи. Некоторые участки коры мозга ведают принятием, слушанием или моторикой речеговорения. Лобные доли – посредники между речевыми структурами и всей остальной нервной системой и, в том числе, активным зрительным восприятием. Слова, инструкции преобразуются лобными долями в нервнопсихические возбуждения и торможения, программы и задачи. Человеческое зрение в конечном счете управляется преимущественно не движением объекта (или перемещением организма), а поиском и извлечением информации с помощью переднего глазодвигательного центра, находящегося под влиянием лобных долей, которые сами находятся под влиянием речи. Люди воспринимают не геометрические формы, а образы вещей, известные из прошлого опыта. Из всей массы действующих раздражителей мы отбираем признаки, указывающие на функции вещей. Эти признаки иногда носят не зрительный характер. Мы обозначаем вещи названиями, и это участие речи в восприятии придает ему обобщенный, категориальный характер. В восприятии участвуют не только слова обобщающего, категориального характера, но и обратные, индивидуализирующие объект слова, в частности имена собственные и их замены.
Исследования слухового восприятия дают ту же картину управляющего влияния на него слова. Человеческий слух подчинен задачам, которые ставит перед ним речевая человеческая среда.
Всякое восприятие – проверка на «узнавание»: на включение объекта в систему названий, наименований, слов, понятий. Так, при зрительном восприятии движения глаз ограничиваются минимумом, подчас одной «информативной точкой», одним признаком, если предмет знаком, но, если он не знаком, рассматривание носит развернутый характер.
У маленького ребенка с его ограниченным развитием речи нащупывающие движения руки при восприятии предмета на ощупь или движения глаз при зрительном восприятии носят длительный характер, тогда как у ребенка старшего возраста движения органов чувств сокращаются вместе с обогащением второй сигнальной системы.
Любое восприятие человека управляется с помощью тех областей коры мозга, которые в филогенезе возникли только у человека и которые в самостоятельно сформированном виде не присущи даже и ближайшим эволюционным предкам Homo sapiens, т.е. всем представителям семейства Troglodytidae. Эти верхнепередние лобные области коры первостепенная анатомо-функциональная часть аппарата второй сигнальной системы. Они – посредствующее звено между корковыми очагами приемно-передающей речевой системы и прочими отделами коры головного мозга, ведающими и восприятием, и ответной активностью. Эти зоны лобной коры, выделившиеся в самостоятельное образование в филогенезе только у человека, в онтогенезе созревают у ребенка позднее всех остальных зон коры. Больные с очаговыми поражениями в нижнетеменной области испытывают затруднения не только в восприятии пространственных отношений предметов, но и в операциях с системой чисел или сложных логико-грамматических категорий. Локализация восприятия физических явлений и речевых действий в этом случае частично взаимосвязаны.
Но еще значительнее роль лобных долей в доминировании второсигнальных импульсов над восприятием. В случае поражений, например массивных опухолей в лобных долях, человек утрачивает способность следовать словесной инструкции, а это означает большие или меньшие разрушения механизма второсигнального управления восприятием.
3.2.3. Речь и Деятельность.
Влияние СЛОВА на физиологию. СЛОВО – ТОРМОЗ “свободы воли”.
Н.И. Чуприкова. Cловесные инструкции влияют на произвольные двигательные реакции человека, формируя в корковых проекциях двигательных органов т.н. “сдвиги возбудимости” или “состояния готовности к действию”, предшествующие включению непосредственных пусковых сигналов ответного на возбуждение действия. Возникает система, в которой одни эфферентные пути, еще до поступления в мозг раздражения, находятся в состоянии повышенной возбудимости, другие же, напротив, не пропускают тормозных сигналов, которые могли бы противодействовать данному двигательному акту. Эти подготовительные “сдвиги возбудимости” или “состояния готовности” – физиологический механизм, посредством которого словесные отделы коры управляют течением возбуждений по сенсомоторным нервным путям и могут увеличивать скорость и точность произвольных двигательных реакций. Этим психика человека отличаются от психики животного, где таких “сдвигов возбудимости” или “состояний готовности” нет.
Слово (в состоянии гипноза) может воздействовать на изменения состава крови и другие биохимические сдвиги в организме. Им можно воздействовать на физиологические процессы. И не только на те, которые прямо могут быть вербализованы (обозначены словом), но и на которые можно подключать к словесному воздействию цепной косвенной связью, хоть они прямо и не осознаны, не обозначены своим именем. Слово властно над многими естественными реакциями организма, пусть мы еще не всегда умеем это проследить.
Вторая сигнальная система влияет на регулирование высшей нервной деятельности, но не отменяя инстинкты, а ТОРМОЗЯ первосигнальные двигательные и вегетативные рефлексы. ТОРМОЖЕНИЕ – важнейший механизм ЦНС, значение которого недооценено. Если у животных торможение развивается лишь постепенно, по мере неподкрепления условных раздражителей, то у человека оно может возникать экстренно, благодаря вмешательству тормозящих второсигнальных управляющих импульсов. Опыты продемонстрировали наличие тормозящих второсигнальных управляющих импульсов, возникающих в словесных отделах коры и избирательно понижающих возбудимость отдельных пунктов непосредственных проекций. Их функция состоит не в задержке или подавлении каких-либо внешних двигательных актов, а исключительно в подчинении анализа и синтеза непосредственных раздражителей требованиям предварительной инструкции, или, иначе говоря, требованиям стоящей перед человеком задачи. Следовательно, вторая сигнальная система способна препятствовать образованию временных связей, тормозить процесс коркового замыкания.
Это касается и ВОСПРИЯТИЯ. Второсигнальные управляющие импульсы влияют на его избирательность и селективность. Механизм индукционного торможения при сосредоточении и отвлечении в ряде случаев дополняется прямым активным выключением словесными отделами коры «мешающих» афферентаций посредством тормозящих второсигнальных управляющих импульсов. Нервные процессы, лежащие в основе отвлечения от мешающих раздражителей, столь же активны, как и процессы, лежащие в основе сосредоточения.
Похвала “Лобешнику”.
Слово невидимо совершает тормозную, запрещающую работу в отношении первосигнальных реакций. Оно предотвращает замыкание взаимосвязи стимула и реакции. Эта тормозная функция слова отчетливо обнаруживается лишь в раннем детском возрасте. Позже она становится скрытой, но может наблюдаться в случаях нарушения нейродинамики и в некоторых особых ситуациях.
С помощью слова 2-я сигнальная система оказывает отрицательную индукцию на 1-ю. Если глубочайшая и первичная функция слова, речи, второсигнальных импульсов – ТОРМОЖЕНИЕ, то к мозговому аппарату 2-й сигнальной системы относятся не только те зоны в коре, которые управляют сенсорной стороной (восприятием) и моторными (двигательными) актами речевого общения, расположенные в нижней лобной извилине, в височной доле и в ее стыках с теменной и затылочной областями, но и ЛОБНЫЕ ДОЛИ. Без них центры речи не могли бы управлять работой всего мозга, всей нервной системы. Лобные доли человека ведают длительным удержанием целей и намерений и формированием вербальных и абстрактных понятий. Они:
а) тормозят первосигнальные рефлексы – прямое реагирование на среду,
б) преобразуют речь в поведение, подчиняя освобожденное от прямого реагирования поведение заданию, команде или замыслу, т.е. речевому началу, плану, программе.
Трансмиссия специальных речевых зон и всех отделов работающего мозга сосредоточена главным образом в лобных долях Homo sapiens.
Лобные доли, не будучи речевыми зонами в собственном смысле этого слова, осуществляют управляющую функцию второй сигнальной системы в высшей нервной деятельности человека.
Специфическая работа мозга человека складывается из трех этажей:
1) Сенсорные (воспринимающие) и моторные (ответно реагирующие) речевые зоны или центры.
2) Лобные доли, в особенности переднелобные – префронтальные формации и специальные зоны в височно-теменно-затылочных областях, где речевые знаки преобразуются – в образ направляющей цели и – в мобилизующую на ее достижение энергию воли. Так социальное проникает в индивида: так знаки, порождаемые контактом с человеческой средой, становятся внутренним феноменом человеческой психики.
3) Остальные отделы мозга, обслуживающие рефлексы, однородны у человека и высших животных.
У всех представителей семейства троглодитид, даже самых высших, т.е. палеоантропов (неандертальцев в широком смысле), в архитектонике мозга отсутствовали все верхние префронтальные формации коры головного мозга, а также те зоны височной и теменной областей, которые осуществляют второсигнальное управление и деятельностью, и восприятием, и всеми вообще функциями организма человека. Они присущи только и исключительно Homo sapiens, что и служит анатомо-морфологическим и функциональным основанием для его радикального обособления в классификации видов на таксономическом уровне семейства (если не выше).
Речь и труд человека не могли возникнуть на базе мозга обезьяны, даже антропоморфной.
Сначала должны были сложиться новые функциональные системы и соответствующие морфологические образования в клетках и структурах головного мозга. Это и произошло в ходе эволюции семейства троглодитид в плейстоцене (ледниковом периоде).
3.2.4. Речь и реакция на нее. Суггестия.
На рубежах могущества слова. Недоверие.
Одна крайность думать, что язык представляет собой некую среду, которой человек окружен и которой, однако, не замечает, полагая, что непосредственно общается с окружающим миром.
Противоположная крайность – сенсуализм: иллюзия будто индивид с помощью одних своих органов чувств и ощущений непосредственно общается с миром, познает его и воздействует на него без опосредствующей – языковой – среды.
Язык навязывает человеку нормы познания и мышления: мы можем ПОЗНАТЬ и ПОНЯТЬ только то, что отражено в нашем языке.
Языковый «субъект» – существо телесное, чувственно общающееся с внешним миром, и – существо социальное, насыщенное опытом других людей и отношениями с ними.
Нередко язык берется не как языковое или речевое общение, а как самодовлеющая система, усвоенная индивидом и исследуемая вне проблемы обмена словами (речевой реципрокности) между людьми.
Словесная инструкция, тормозящая выработанную двигательную реакцию на условный раздражитель, действует у одних испытуемых с ходу, у других – с затруднениями. В последнем случае на помощь привлекаются поощряющие мотивы, устраняющие противодействие инструкции. У некоторых испытуемых обнаружилась, наоборот, преувеличенная («агрессивная») реакция после получения словесной инструкции на торможение. Значит, к инструкции приплюсовался некоторый иной стимул: либо гетерогенный, либо негативный, антагонистичный.
Степень стимулирующей и тормозящей роли второй сигнальной системы при выработке и угашении условных рефлексов у человека варьируется в широких пределах. Сила второсигнальных воздействий определяется:
· характером словесной стимуляции,
· наличием или отсутствием тормозящей второсигнальной стимуляции – недоверием к сказанным словам.
Какая психофизиологическая реальность стоит за НЕДОВЕРИЕМ к словам? - Личный негативный опыт, находившийся в латентном состоянии, породивший столкновение двух противоположно направленных инструкций?
В паре: экстероинструкция - аутоинструкция, или внушение - самовнушение, или суггестия - контрсуггестия первично внушение – суггестия.
Внушение и Доверие.
ВНУШЕНИЕ, СУГГЕСТИЯ – корень, порождающий всю вторую сигнальную систему – формируется не изолированно “внутри” индивида, а во взаимодействий между индивидами. “Внутри” индивида лишь часть этого “механизма” - принимающий аппарат внушения – лобные доли коры. Лобные доли – орган внушаемости. Их поражения делают невозможным подчинять поведение словесным инструкциям, хотя, собственно речевая деятельность сохраняется.
Внушение проявляет принудительную силу слова. Слова, произносимые одним, неотвратимым, «роковым» образом предопределяют поведение другого, если только не наталкиваются на отрицательную индукцию, КОНТРСУГГЕСТИЮ, порождаемую словами третьих лиц или оформляющуюся по такой модели. В чистом виде суггестия есть речь минус контрсуггестия, зависящая от авторитетности источника суггестии.
У современных взрослых людей суггестия, т.е. полная некритическая внушаемость, наблюдается только в патологии или в условиях гипнотического сна, отключающего всякую «третью силу»: сопоставление внушаемого с массой других прошлых второсигнальных воздействий. Это равносильно отсутствию недоверия к источнику слов. Доверие (вера) и суггестия – синонимы. У детей внушаемость выражена сильно, достигая максимума примерно к 9 годам. В патологии она сильна у дебилов, микроцефалов, но в подавляющем большинстве других психических аномалий она, напротив, понижена, недоразвита или подавляется гипертрофированной отрицательной индукцией.
Семиотика выделяет у знаков человеческой речи три аспекта, три сферы отношений:
1) отношение знаков к объектам – семантика;
2) отношение знаков к другим знакам – синтаксис;
3) отношение знаков к людям, к их поведению – прагматика.
Это стороны единого целого.
Специалисты по естественным наукам преимущественно исследуют семантические отношения слов. Лингвисты, математики, логики – структурные, синтаксические, отношения.
Психологи, психопатологи (нейрофизиологи) - прагматические.
Исследуя воздействие знаков на поведение людей, выделяют четыре функции:
1) побуждать человека – призывать к тому или иному действию или воздержанию от него;
2) информировать о чем-либо, побуждающем к действию или к его торможению;
3) положительно или отрицательно оценивать поступки информируемого;
4) систематизировать и организовывать его ответные действия.
Эти функции исполняют специальные знаки:
1) десигнаторы (называющие или описывающие, несущие чисто информационную нагрузку),
2) аппрайзеры (оценочные),
3) прескрипторы (предписывающие),
4) форматоры (вспомогательные).
Среди этих функций коренная, исходная – прескрипция (сходна со словесной командой, даваемой человеком ручному животному). Выполнение того, что указано словом, автоматично, принудительно, носит «роковой» характер.
Но прескрипция может оказаться невыполнимой при отсутствии у объекта словесного воздействия необходимых навыков или предварительных сведений. Тогда непонимание пути реализации прескрипции временно затормаживает ее исполнение и следует вопрос: «как», «каким образом», «каким способом», «с помощью чего» это сделать?
Такой ответ потребует нового «знака» «форманта», разъясняющего, вспомогательного. После чего прескрипция может сработать.
Но торможение прескрипции способно принять и более глубокий характер отрицательной индукции, негативной задержки. Тогда, чтобы усилить воздействие прескрипции, суггестор должен ответить на прямой вопрос: «почему (или зачем) я должен это сделать (или не должен этого делать)?» Это – критический фильтр, недоверие, отклонение прямого действия слова.
Существует два уровня его преодоления и усиления прескрипции:
а) соотнесение прескрипции с принятой в данной социально-психической общности суммой ценностей, т.е. с идеями хорошего и плохого, «потому что это хорошо (плохо), похвально и т.п.»;
б) перенесение прескрипции в систему умственных операций самого индивида посредством информирования его о предпосылках, фактах, обстоятельствах, из коих логически следует необходимость данного поступка – убеждение, доказательство.
3.2.5. Тайна внутренней речи. У истоков Мысли.
Речевой знак заключает в себе потенцию поступка – поведения. Он всегда предполагает наличие интерпретатора (истолкователя), на которого словесный знак направлен с целью “включить” действие, понудить к поступку. Знаки существуют лишь постольку, поскольку в них заложена программа поведения интерпретатора. Вне такой программы нет категории знака.
Речевые знаки бывают «общепонятными» («межперсональными») и «индивидуальными» («персональными»). Индивидуальные – постъязыковые – отличаются от языковых тем, что они не звуковые и не служат общению, так как не могут стимулировать поведения другого субъекта. Они предназначены исключительно для внутреннего – интрапсихического – употребления. Но хотя эти знаки как будто и не служат прямо социальным целям, они социальны по своей природе.
Индивидуальные и постъязыковые знаки синонимичны языковым знакам и возникают на их основе. Динамика их порождения отражена в формуле:
«субвокальное говорение» – беззвучное говорение – мышление – внутренняя речь
Этот феномен существует на нескольких уровнях, каждому из которых присуща своя форма:
1) беззвучная и неслышимая речь,
2) неполная речь, где от речи остаются лишь отдельные ее фрагменты и опорные признаки,
3) интериоризованные формы речи, когда остаются лишь ее плоды в виде образных представлений или планов-схем действия или предмета.
На начальных уровнях «внутренняя речь» это такой же знаковый процесс, как и речь звуковая с той разницей, что в ней:
· отсутствует звучание и
· она лишена социальной функции языкового общения с внешним собеседником и
· в перспективе ей предстоит воплотиться форму персональных постъязыковых знаков.
Внутреннее различие языковых и персональных постъязыковых знаков в том, что последние хоть синонимичны, но не аналогичны первым. Различным лицам свойственны различные постъязыковые символы, субституты языковых знаков. Степень их различия зависит от особенностей личности, от среды, в которой человек рос, от его культуры. Поэтому знаки внутренней речи не общепонятны и принадлежат исключительно духовному миру интерпретатора.
Процесс превращения воспринимаемого языкового знака в поведение:
1) психический механизм восприятия речи:
а) восприятие на фонологическом уровне,
б) ее первичное понимание – овладение внешним смыслом внушаемого действия (понимание какую технологию исполднения поставленной задачи следует “включить”, чтобы получить требуемый результат), т.е. приравнивание другому знаковому эквиваленту, следовательно, выделение ее «значения», это делается уже по минимально необходимым опорным признакам, обычно на уровне «внутренней речи»;
2) превращение речевой инструкции в действие:
а) увязывание с кинестетическими, в том числе проприоцептивными, а также тактильными, зрительными и прочими сенсорными механизмами, локализованными в задней надобласти коры,
б) превращение ее в безречевую интериоризованную схему действия.
3) Если на том или ином участке этого пути формируется отказ от действия, машинальное выполнение внушаемого уступает место размышлению – контрсуггестии. Заторможенная прескрипция это рождение операции «осмысливания» - выявления смысла “для себя” (а что я с этого буду иметь? И кому это на самом деле нужно – мне или ему?), что
а) либо приведет к осуществлению заданного в прескрипции поведения,
б) либо к словесному ответу (в форме возражения, вопроса, обсуждения и т.п.), что требует снова преобразования в «понятную» форму значений и синтаксически нормированных предложений, высказываний.
«Приказ», «запрещение», «разрешение» предполагают преодоление какого-то препятствия, следовательно, наличие какого-то предшествующего психического отношения, которое требовало бы предварительного анализа. Говоря: «должно», «нельзя», «можно» мы формируем акт прямого, непосредственного влияния слов одного человека на двигательные или вегетативные реакции другого. Это нужно отличать от словесной информации сообщения человеку чего-либо, что становится стимулом его действия совершенно так же, как если бы он сам добыл эту информацию из предметного мира собственными органами чувств. Такой мотив действий противоположен суггестии: информация внушает представления, а не действия.
(ВОТ МОМЕНТ РОЖДЕНИЯ МЫСЛИ) (!)
Внушать представления (образы, сведения, понятия о вещах) требуется тогда, когда прямое внушение действий наталкивается на противодействие и остается лишь обходный путь: добиваться, чтобы человек «сам», своим умом и своей волей пришел к пониманию – убеждению в необходимости желаемых суггестором действий. Это называется убеждать – внушать не действия, а знания, из которых проистекут действия (поведение).
Прибавление к убеждению «оценивающих знаний»: похвал или порицаний, знаков-формантов, подсказывающих и направляющих осуществление действия – смесь информативной коммуникации с инфлюативной (понуждающей).
3.2.6. Апология насилия: принуждение к мышлению.
В основе «прагматики» - прямая инфлюация посредством внушения. Элементарное проявление второй сигнальной системы глубоко отлично от того, что в физиологии условных рефлексов связано с подкреплением: простой акт внушения отличается тем, что здесь нет ни положительного подкрепления (удовлетворения какой-либо биологической потребности, например, получения пищи), ни отрицательного (например, болевого). Это влияние не контактное, не связанное ни в каком звене с актом соприкосновения через какого бы то ни было материального посредника, кроме самих материальных знаков речи. Оно носит чисто дистантный характер и опосредствовано только знаками, которые отличают человека от всех животных.
Как учат слепоглухонемых детей первой фазе человеческого общения – осуществляют начальную инфлюацию? Берут за руку и НАСИЛЬНО, ПРИНУДИТЕЛЬНО заставляют держать ложку в пальцах, поднимают руку с ложкой до рта, подносят к губам, вкладывают ложку в рот. Примерно то же со множеством других прививаемых навыков. В данном случае это совершается не дистантно, а контактно, ибо все пути дистантной рецепции у этого ребенка нарушены. Но тем очевиднее прослеживается суть дела: сначала приходится некоторым насилием подавлять наличные и привычные действия слепоглухонемого ребенка с попадающими в его руки предметами, как и сами движения рук и тела. Начало человеческой инфлюации – подавление, торможение рефлекторных действий организма. В данном случае дети поначалу оказывают сопротивление принуждению в форме некоторой чисто физиологической инерции. Впоследствии сопротивление ослабевает по мере сенсорно убедительной аргументации пользы внушаемого для обучаемого.
Первая стадия обучения – отмена прежней моторики.
Вторая стадия, закрепляющаяся по мере затухания сопротивления – замена отмененных движений новыми, предписанными воспитателем, подчас долго корректируемыми и уточняемыми.
Если прервать формирование нового навыка, потом будут очень затруднительны повторные попытки обучить ребенка ему, так как после того, как взрослый однажды отступил, сопротивление ребенка возрастает. Но, когда навык сформировался, упрочился и усовершенствовался, ребенок активно протестует против дальнейшей помощи и опеки взрослого: “я сам!”.
Общее для всякой межчеловеческой инфлюации:
1) первый и коренной акт принуждения человеком человека – торможение – фаза отмены: имеет универсальный характер, обнаруживаясь на самом дне человеческих систем коммуникации. Назовем ее интердикцией, запретом.
2) Вторая фаза принуждения – прескрипция: делай то-то (!) делай так-то (!) – внушение, суггестия. Сопротивление насилию в первой и второй фазе имеет существенно разную природу:
· в первой фазе противится сама сырая материя инстинкта: торможение означает, что есть что тормозить, эта первичная субстанция инертна и топорщится, упирается.
· Иное дело, когда та же субстанция возрождается в новой роли: как противовес новому навыку (недостаточно закрепленному). Она – негативизм, она оппозиция, контрсуггестия.
Второсигнальное взаимодействие людей складывается из двух уровней:
· инфлюативного и
· информативного,
причем первый в свою очередь делится на:
· первичную фазу – интердиктивную и
· вторичную – суггестивную.
Как в общей нейрофизиологии возбуждение и торможение – неразлучная противоборствующая пара, так и в специальной нейрофизиологии человеческой коммуникации, т.е. в отношениях между центральными нервными системами двух (и более) людей, такую антагонистическую пару процессов представляют суггестия и контрсуггестия. Первая индуцирует вторую.
3.2.7. Апология дурака: спасение от принуждения.
КОНТРСУГГЕСТИЯ (сопротивление педагогическому насилию) непременный атрибут формирования личности, мышления и воли человека как в историческом прогрессе, так и в формировании каждой индивидуальности. К числу самых тонких и сложных проблем контрсуггестии принадлежит механизм «непонимания». Непонимание – не вакуум, не дефект нормального мышления, а некий другой акт. Чтобы избежать суггестии, может быть выработано и необходимо вырабатывается это оружие. И тогда знаки:
а) либо отбрасываются посредством эхолалии, что пресекает им путь дальше к переводу и усвоению их значения, а следовательно, и к какому-либо иному поведению, кроме самого этого полностью асемантического, т.е. не несущего ни малейшей смысловой нагрузки моторного акта повторения услышанных слов,
б) либо, воспринятые сенсорным аппаратом, пусть и на фонологическом (фонематическом) уровне, знаки подвергаются «коверканью» раздроблению, расчленению, перестановке фонем, замене противоположными, что невропатологи хорошо знают в виде явлений литеральных и вербальных парафазий и, что в норме совершается беззвучно, но способно блокировать понимание слышимых слов. В последнем случае автоматическое послушание команде или возникновение требуемых представлений хоть на время задерживается, вызывает необходимость переспросить, а следовательно, успеть более комплексно осмыслить инфлюацию.
Таков самый простой механизм «непонимания», но их существует несколько на восходящих уровнях: номинативно-семантическом, синтаксическо-контекстуальном, логическом.
Феномен «непонятности» может исходить не от принимающей стороны, а от стороны, направляющей знаки: если инфлюация, в частности суггестия, должна быть селективной, т.е. если она адресована не всем слышащим (или читающим), она оформляется так, чтобы быть непонятной для всех остальных; отсюда тайные жаргоны и условные знаки, шире социальные или этнические размежевания диалектов и языков.
История человеческого общества насыщена множеством средств пресечения всяческих проявлений суггестии. Вся их совокупность обгнимается термином “контр-контр-суггестия”. Здесь и физическое насилие, сбивающее психологическую броню контр-суггестии, и вера в земные и неземные авторитеты (Бог ...), и, с другой стороны, принуждение послушаться посредством неопровержимых фактов и логичных доказательств. Собственно, только последнее, т.е. УБЕЖДЕНИЕ является единственным неодолимым средством контр-контр-суггестии.
Речевую материю суггестии можно описать проще:
(1) повеление,
(2) подчинение или
(3) возражение.
Речевое обращение Петра к Павлу, если не просто приказ, а сообщает информацию, все же является повелением: принять информацию. Вопрос является повелением ответить и т.д. Едва начав говорить, Петр императивно понуждает Павла. Альтернатива, стоящая перед Павлом:
· либо поддаться побуждению (выполнить указанное действие, некритически приняв информацию, дать правильный ответ и т.д.),
· либо отказаться.
Именно Павел внешне или внутренне «возражает». Разговор это по большей части цепь взаимных возражений, не обязательно полных, чаще касающихся той или иной детали высказывания. На вопрос можно ответить молчанием или неправдой. Возражением является и задержка реакции, обдумывание слов Петра, внутренне «переводя» их на другие знаки (а это и есть механизм понимания). Павел не находит эквивалента и реагирует «непониманием»: задает вопрос. Психическое поле возражений (контрсуггестии) огромно. Кажется, они не могут распространиться только на строгие формально-математические высказывания.
Мы приняли отличительной чертой человека речь. Для раскрытия этого представления мы показали, что свойства человеческих речевых знаков (начиная с признака их взаимозаменимости, или эквивалентности, и признака незаменимости и несовместимости) не только чужды общению и реакциям животных, но противоположны им. Чтобы отвечать условию свободной обмениваемости, речевые знаки должны отвечать условию полной непричастности к материальной природе обозначаемых явлений (немотивированности) и в этом смысле быть принципиально противоположными им. Речевая деятельность определяет в конечном счете все свойства и процессы человеческой психики и поэтому делает возможным построение целостной, гомогенной, монистической психологии как науки. Речевая функция осуществляется только при наличии тех областей и зон коры головного мозга, в том числе лобных долей в их полной современной структуре, которые существуют исключительно у Homo sapiens и отсутствуют у его ближайших ископаемых предков. В речевой функции человека вычленена самая глубокая и по отношению к другим сторонам элементарная основа – прямое влияние на действия адресата (реципиента) речи в форме внушения, или суггестии.
Явление суггестии, взятое в его самом отвлеченном, самом очищенном виде, не может быть побуждением к чему-либо, чего прямо или косвенно требует от организма первая сигнальная система. Суггестия добивается от индивида действия, которого не требует от него совокупность его интеро-рецепторов, экстеро-рецепторов и проприо-рецепторов. Суггестия должна отменить стимулы, исходящие от них всех, чтобы расчистить себе дорогу. Следовательно, суггестия есть побуждение к реакции, противоречащей, противоположной рефлекторному поведению отдельного организма. Ведь нелепо «внушать» что-либо, что организм и без этого стремится выполнить по велению внешних и внутренних раздражителей, по необходимому – рефлекторному механизму индивидуальной нервной деятельности. Незачем внушать то, что все равно и без того произойдет. Можно внушать лишь противоборствующее импульсам первой сигнальной системы. В то же время противоборствующее начало – это «наоборот» – должно потенциально корениться в собственных недрах первой сигнальной системы, иначе это оказалось бы чем-то внефизиологическим, духовным.
В первом разделе этой главы мы установили, что человеческие речевые знаки противоположны первосигнальным раздражителям. Теперь пришли к положению, что реакции человека во второй сигнальной системе противоположны первосигнальным реакциям. Что способно «отменять» наследственные автоматизмы первой сигнальной системы, если это не «душа», не «дух»? Необходимо раскрыть на языке физиологии высшей нервной деятельности: какой субстрат может соответствовать слову «противоположность». Есть ли в механизме работы мозга еще на уровне первой сигнальной системы, т.е. в рефлекторном механизме, что-нибудь такое, к чему подходило бы выражение «наоборот»? Если да, останется объяснить инверсию, т.е. показать, как оно из скрытой и негативной формы у животного перешло у людей в форму речевого внушения.