А. Асмолов, Е. Фейгенберг.
Язык как основа мира культуры, языка без голоса не бывает. Э. Бенвенист: «…Способность к символизации у человека достигает своего наивысшего выражения в языке, который является символическим по преимуществу; все другие системы коммуникации — графические, жестовые, визуальные и т.д. производны от языка и предполагают его существование» (Бенвенист, 1974, с.80). Подобная позиция может быть охарактеризована как лингвоцентризм — изучение любых видов коммуникации по образу и подобию языка человеческой речи.
В.В.Налимов (Налимов, 1979):
— попытки протеста против чисто логического рационального осмысления мира;
— стремление утвердить внеязыковую культуру философии дзэн-буддизма, освободив сознание от «словесно-логических ловушек», помочь пережить внеязыковое восприятие мира;
— попытки противопоставить нечто иное лингвистической модели мира.
Именно лингвоцентризм обусловил тот факт, что проблема невербальной коммуникации не стала предметом рассмотрения в психологии речевого общения и как бы выпала из психологии понимания, психологии личности, социальной психологии и этологии. Между тем и в психологии речи, особенно при постановке вопроса о соотношении мысли и слова, представление об оформленности мысли жесткими языковыми рамками после классического труда Л.С.Выготского «Мышление и речь» начало подвергаться пересмотру.
В лингвистике же лингвоцентризм был непоколебимым. Бенвенист писал: «Языковая форма является <…> не только условием передачи мысли, но прежде всего условием ее реализации. Мы постигаем мысль уже оформленной языковыми рамками. Вне языка есть только неясные побуждения, волевые импульсы, выливающиеся в жесты и мимику. Таким образом, стоит лишь без предвзятости проанализировать существующие факты, и вопрос о том, может ли мышление обойтись без языка <…> оказывается лишенным смысла» (Бенвенист, 1974, с. 105).
Психолингвист Д.Слобин (Слобин, Грин, 1976) приводит исследования Смита, показавшего сохранность сознания и коммуникации у испытуемого, который был полностью лишен возможности управлять своей речевой мускулатурой. Слобин вслед за Выготским проводит резкое разграничение между симультанным характером мысли и сукцессивным характером речевых высказываний. Отсюда вытекает, что «динамические смысловые системы» (Выготский, 1981), представляющие единство аффективных и интеллектуальных процессов, в принципе не могут быть переведены на язык внешней речи.
В этом идеи Выготского созвучны введенному Бенвенистом принципу неизбыточности в сосуществовании семиотических систем. Между семиотическими системами не существует «синонимии»: нельзя «сказать одно и то же» с помощью слов и с помощью музыки, то есть с помощью систем с неодинаковой базой» (Бенвенист, 1974, с.77-78).
Бенвенист выделяет три типа отношений между разными семиотическими системами:
1) отношения порождения (азбука слепых Брайля или стенография): специализированная семиотическая система строится по образу и подобию алфавита письменной речи;
2) отношения гомологи или соответствия (жестовый язык глухонемых — тот или иной жест соответствует слову языка);
3) отношения интерпретирования: язык всегда выступает как интерпретант любых других семиотических систем, как лингвистических, так и нелингвистических. Неоднозначность и непереводимость целого ряда проявлений невербальной коммуникации в лингвистические семиотические системы.
Наряду с выделенным Выготским положением о симультанном характере динамических смысловых систем, эти идеи Бенвениста позволяют заключить: хотя язык речи — интерпретатор любых других семиотических систем, между невербальной и вербальной коммуникациями в большинстве случаев не существует прямых переходов.
Несмотря на то, что исследования по общей лингвистике Бенвениста довольно известны, а культурно-историческая концепция развития психики Выготского становится все более популярной, выделенные в их исследованиях положения практически не оказали влияния ни на один из трех основных подходов к коммуникации в зарубежной психологии, а также на немногочисленные отечественные исследования по невербальной коммуникации (см., например, (Горелов, 1980; Лабунская, 1986).
В «Энциклопедическом словаре психологии» (1983), вышедшем под редакцией известного английского социального психолога и философа Р. Харре, отмечается, что наибольшее распространение в исследованиях коммуникации получили следующие подходы: информационный, интеракционистский и теория коммуникативной относительности.
Информационный подход к коммуникации базируется на:
- положении о дискретном корпускулярном распространении потока коммуникации посредством «упакованных» в слова и жесты значений;
- тело человека, особенно лицо, глаза и руки, представляет собой экран, на котором высвечиваются его установки, эмоции и мысли.
В контексте информационного подхода к коммуникации выделяют две главные группы исследований.
Первая из них основывается на математической теории передачи электронных сигналов Шеннона, созданной в 1949 г.
Вторая группа оформилась в социологии в начале 1960 годов благодаря исследованиям Э.Гоффмана.
В его модели коммуникационного обмена выделяются четыре элемента:
а) коммуникационное соглашение, договор, сложившийся внутри определенной группы индивидов;
б) коммуникационные стратегии, которые стороны принимают, разыгрывают, вступая в контакт друг с другом;
в) коммуникационные рамки, ограничения, обусловленные различными экологическими, техническими, эмоциональными и интеллектуальными обстоятельствами, сковывающими выбор той или иной стратегии общения;
г) интерпретационные фреймы или схемы, направляющие и регулирующие способы восприятия и общения между людьми.
Драматургическая модель Гоффмана, стремящегося сконструировать репертуары сценариев взаимодействия людей в повседневной жизни, занимает промежуточное положение между традиционным информационным подходом к коммуникации и исследованиями коммуникации, которые проводятся в русле символического интеракционизма, восходящего своими корнями к теории Дж. Лида (см. Тернер, 1985).
Интеракционистский подход к изучению коммуникации сложился в середине 1960 годов. В контексте этого подхода могут быть выделены пять наиболее общих концепций коммуникации: американского психолога Р. Бёрдвистла — одним из первых начал изучать общение в ходе анализа движений тела, создал направление исследования невербальной коммуникации — кинесика. «Кин» — мельчайшая единица движения, как бы буква движения тела, считывая которую можно интерпретировать передаваемые через жесты или другие движения тела сообщения.
«Лингвистическая» модель невербальной коммуникации: несмотря на разнообразие интеракций между людьми, все символические интеракции имеют один и тот же ограниченный репертуар, состоящий из 50-60 элементарных движений, жестов или поз человеческого тела.
Развертывающееся поведение складывается из кинем элементарных единиц, точно так же, как звуковая человеческая речь организуется из последовательности слов, предложений и сообщений. «Лингвистическая» модель Бёрдвистла вступает в противоречие с развиваемым в рамках лингвистики принципом неизбыточности в сосуществовании семиотических систем, так как, по сути, основывается на отождествлении языка речи и языка тела.
Интересно, что сходные с «лингвистической» моделью языка тела представления нашли свое отражение в 1939 г. в трехтомной монографии И.А.Соболевского «Кинетическая речь на производстве» (Соболевский, 1986). Шум на ткацком производстве вынуждает работниц создавать ручные системы коммуникации. Приведем несколько фрагментов из исследования Соболевского, имеющих коммуникативное значение:
«…Кинетическая речь осуществляется на производстве в следующих трех формах:
а) ручная речь (линейная = язык жестов);
б) пантомимическая («всем видом показывает» — как определяют ее ткачи) и
в) мимико-артикуляторная («по устам») <…>.
По своему строю кинетическая речь — аморфно-синтетическая: части речи недостаточно отдифференцированы, формы словоизменения и словообразования отсутствуют. Решающее значение имеют контекст, конкретная ситуация разговора.
<…> Анализ кинетической речи приводит к понятиям:
а) кинесинтагмы (кинетическое предложение);
б) кинелексемы (кинемическое слово) и
в) кинемы (простейший элемент кинетической речи), а также и к необходимости выработать систему графической записи (кинеграфемы), приложимой к любой форме кинетического языка. Учение о кинесинтагме составляет синтограмматику; учение о кинелексеме входит в лексикологию, учение о кинеме составляет кинетику (антропокинетику)» (Там же, с. 108- 109).
В русле интеракционистского подхода к коммуникации весьма популярны модель «социальных навыков» М.Аргайла и Л.Кендона (Argyle, Kendon, 1967) и модель «программ» А.Шефлена (Scheflen, 1968).
В модели «социальных навыков» Аргайла коммуникация рассматривается как иерархическая последовательность возникших в процессе научения «шагов». По Шефлену, «программы» разного уровня сложности интернализуются участниками коммуникации и дают возможность организовать поведенческий материал в осмысленные интеракции.
Теория коммуникативной относительности объявляет коммуникацию основным пространством жизни людей и опирается на общую теорию систем (Birdwhistell, 1952). Эта концепция находится пока на начальной стадии разработки.
Классификация жестов (а жест — наиболее выразительное средство невербальной коммуникации, используемое в общении более широко, чем контакт глазами, выражение лица, поза и движение головы) как рядоположные даются описания функций жестов М.Аргайла и П.Экмана. По Аргайлу, могут быть выделены пять функций жестов:
1) иллюстрированные и другие связанные с речью знаки;
2) конвенциальные жесты;
3) движения, выражающие эмоции;
4) движения, выражающие личность;
5) жесты, используемые в различных ритуалах (Argyle, Kendon, 1967).
П. Экман и В. Фрисен в свою очередь также предложили выделить пять, групп жестов, но по иным основаниям:
1) «жесты-иллюстраторы», т.е. движения, поясняющие речь;
2) «жесты-регуляторы», т.е. движения, сигнализирующие об изменениях активности субъекта в процессе коммуникации;
3) «жесты-адаптеры» различные движения вроде потирания рук, почесывания затылка, отражающие эмоциональные состояния субъекта в ситуации общения;
4) жесты, непосредственно выражающие аффект (Ekman, Friesen, 1975).
Различные позы и их вариации, будь то позы «стоя», «сидя» или «лежа», как и жесты, во многом зависят от культурного контекста. В позах человека проступают психогенные травмы и аффективные комплексы, отражающие перенесенные в прошлом жизненные кризисы. Например, человек, оправившийся после тяжелой депрессии, несет ее след в своей позе, продолжая сутулиться или вяло двигаться. Поза может выступить знаком уверенной или, напротив, настороженной установки личности в общении между людьми…
Несколько иным по сравнению с кинесикой является созданное антропологом Э.Холлом и развиваемое Р. Соммером направление, называемое «пространственной психологией», или «проксемикой» (термин Холла). В своих исследованиях Холл подверг доскональному анализу закономерности пространственной организации общения, влияние расстояния между людьми, их ориентации в пространстве на характер межличностных отношений. Отправной точкой появления проксемики считаются труды Холла «Молчаливый язык» (Hall, 1959) и «Скрытое измерение» (Hall, 1966), а также исследование Соммера «Личностное пространство» (Sommer, 1969).
Проксемика, как и кинесика, в своих истоках восходит к сравнительным исследованиям поведения животных и человека, прежде всего к фундаментальному груду Дарвина «Выражение эмоций у животных и человека» (Дарвин, 1953). Однако если для мимики, поз и жестов зоной поиска аналогий стали именно телесные выражения эмоций животных (см. об этом, например, Изард, 1980), то проксемика опиралась на этологические исследования территориального поведения животных (Hind, 1982).
Исследования невербальной коммуникации могут пойти по пути поверхностных аналогий. Так, например, некоторые последователи К.Лоренца отстаивают положение: такие экспрессивные движения, как улыбка и плач, сходны во всех человеческих культурах и не зависят от культурных различий между людьми (см. об этом Hind, 1982).
Следующий шаг на этом пути — утверждение филогенетической древности и тем самым сходной природной детерминации мимической экспрессии у приматов и человека (Изард, 1980).
В другую крайность впадает Бёрдвистл, утверждающий, что анализ поведения животных ничего не может внести в понимание человеческого общения. «Прогресс в этой запутанной области связан с кросскультурными исследованиями Экмана и Фриссена (см., например, Ekman, Friesen, 1975), которые тщательно классифицировали различные типы невербальных знаков и описали степень, в которой каждый из этих знаков является панкультурным, а также природу культурных различий там, где они имеют место. Те знаки, которые имеют панкультурную основу, являются преимущественно выражением аффекта. Другие категории знаковых движений, такие как «символы», замещающие слова, и знаки, иллюстрирующие и регулирующие вербальное общение, обычно специфичны для культуры и нуждаются в индивидуальном обучении» (Hind, 1982, с.217).
Распространенный в ряде клинических исследований невербальной коммуникации лингвоцентризм приводит к поиску прямых связей между нарушениями речи и невербального общения. Так, еще Хед (Head, 1926) видел причину ослабления способностей к передаче жестов и к опознанию пантомимы в общем дефекте символической активности. Даффи и Пирсон (Duffy, Pearson, 1975) также объясняют неспособность опознания пантомимы нарушением центральной символической активности. Идея Хеда (Head, 1926) получает свое подтверждение при изучении жестовой афазии у глухих. Вместе с тем Хелман, Роси и Валенстайн (Heilman, Rothi, Valenstein, 1982) описали пациентов с нарушенной речью и сохраненной способностью к опознанию пантомимы. При анализе нарушений опознания пантомимы у больных с афазией Варней (Varney, 1978, 1982) установил, что такие нарушения наблюдаются при алексии, которая далеко не всегда связана с расстройствами опознания пантомимы. Из данных исследований вытекает, но мнению Роси (Rothi, Mack, Heilman, 1986), что, хотя нарушения речи и опознания пантомимы могут коррелировать друг с другом, они представляют собой различные феномены.
Не укладывающиеся в представления о речевой природе невербальной коммуникации факты могут быть рассмотрены в контексте деятельностного подхода к анализу общения. С позиций этого подхода не может существовать прямой связи между нарушениями речи и невербального общения, так как невербальное общение — непосредственное выражение в поведении человека его смысловых установок; через речь, прежде всего, передаются значения (Леонтьев А.Н., Запорожец, 1945).
Невербальная коммуникация является преимущественно проявлением смысловой сферы личности. Она представляет непосредственный канал передачи личностных смыслов. Личностные смыслы — вот то, что передается посредством невербальной коммуникации. С помощью выдвигаемого представления о семантике невербальной коммуникации можно объяснить, почему многочисленные попытки, спровоцированные лингвоцентрической установкой и имеющие целью создать код, словарь, дискретный алфавит языка невербальной коммуникации, были безуспешны. Сложности, возникающие при воплощении симультанных динамических смысловых систем личности в дискретных равнодушных значениях, выразительно описанные Выготским, все особенности природы мотивационно-смысловых образований личности предрешают неудачу поиска дискретных формализованных «словарей» жестов и телодвижений (Асмолов, 1979, 1984).
Исследования невербальной коммуникации, преодолев позицию лингвоцентризма и уход от историко-культурного анализа генезиса разных семиотических систем, помогут продвинуться в исследовании высших форм человеческого общения, намеченном культурно-исторической психологией.
Литература:
Асмолов А.Г. Деятельность и установки. М., 1979.
Асмолов А.Г. Личность как предмет психологического исследования. М., 1984.
Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.
Бодалев А.А Личность и общение // Избр груды. М., 1983.
Волконский С. Выразительный человек. Сценическое воспитание жеста (по Дельсарту).
1913. Выготский Л.С. Мышление и речь // Собр. соч. В 6 т. М., 1981. Т. 2.
Горелов И.Н. Невербальные компоненты коммуникации, м., 1980.
Дарвин Ч. Выражение эмоций у животных и человека // Соч. М., 1953. Т. 5.
Добрович А.Б. Воспитателю о психологии и психогигиене общения М., 1987.
Изард К. Эмоции человека. М., 1980.
Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность М., 1987.
Лабунская В.А. Невербальное поведение. Ростов, 1986.
Леонтьев А.Н., Запорожец А.В. Восстановление движения М., 1945.
Лурия А.Р. Язык и сознание М., 1979.
Мантегацца П. Физиономия и выражение чувств. Киев, 1886.
Мелибруда Е.Я. Ты — мы. М., 1986.
Налимов В.В. Вероятностная модель языка М., 1979.
Панов Е.Н. Знаки, символы, языки. М., 1980.
СлобинД., Грин Дж. Психолингвистика. М , 1976.
Соболевский И.А. Кинетическая речь на производстве // Семиотика пространства и пространство семиотики: Труды по знаковым системам. Тарту, 1986. Т. XIX.
Тернер Дж. Структура социологической теории. М., 1985.
Фейгенберг Е.И. Невербальная коммуникации как канал передачи личностных смыслов // Активизация личности в системе общественных отношений: Тез. докл. VII съезда Общества психологов СССР. М., 1989.
Шмелев А.Г. Введение в экспериментальную психосемантику. М., 1983.
Юнова Г. Невербальное поведение и его использование в психотерапии. Краков, 1975.
Argyle В. Bodily communication. Methuen, 1975.
Argyle M., Kendon A. The experimental analysis of social performance // Advances in experimental social psychology / Ed. L.Berkowitz. L., 1967.
Bertalanffy von L. Robots, men and minds: Psychology in the modern world. N.Y., 1967.
Birdwhistell R.L. Introduction to kinesics. Univ. of Louisville Press, 1952.
Duffy J., Pearson K. Pantomime in aphasic patients // Speech Hear Res. 1975. V. 18.
Ekman P., Friesen W. V. Unmasking the face. New Jersey, 1975.
Fast I. Body language. London-Sydney, 1978.
Goffman E. The presentation of self in everyday life. L., 1974.
HallE. The silent language. N. Y, 1959.
Halt E. The hidden dimension. N. Y., 1966
Harre R., Lamb R. (Eds) The encyclopedic dictionary of psychology. Oxford, 1983.
Head H. Aphasia and kindred disorders. L, 1926.
Heilman K.M., Rothi L.J., Valenstein E. Two forms of ideomotor apraxia // Neurology. N. Y., 1982. V. 32.
Hind R. A. Ethology. Glasgow, 1982.
Rothi L.J., Mack L., Heilman K.M. Pantomime agnosia // J. Neurology, Neurosurgery and Psychiatry. 1986. V. 49.
Scheflen A.E. Significance of posture in communication system // Psychiatry. 1964. V. 27. № 4.
Scheflen A.E. Quasi-courtship behavior in psychotherapy // Psychiatry. 1968.V. 28.
Scheflen A.E. Body language and social order. Prentice Hall, 1972.
Sommer R. Personal space. Prentice Hall, 1969. Varney N.R. Linguistic correlates of pantomime recognition in aphasic patients // J. Neurology, Neurosurgery, and Psychiatry. 1978. V.41.
Varney N.R. Pantomime recognition defect in aphasia: implications for the concept of asymbolia // Brain and Language. 1982. V. 15.
Wachtel P.L. An approach to the study of body language in psychotherapy// Psychotherapy. 1967. V. 4. № 3.
Wainwright G.R. Body language. Suffolk. 1987.